Жамиля

Давно уже кончилась дневная жара. Над логом, где расположились аулы, чувствовалась вечерняя прохлада степей. Солнце, опустившись за желтые холмы, шло в свое гнездо. Синеватые тени холмов распростерлись над аулами. Все гуще эти тени. Ширясь вокруг, плавно, медленно переходят они в сумерки. Мягкий, прохладный ветерок вселяет бодрость.

Все население аулов сейчас в движении. Они спешат и снуют как люди на какой-нибудь большой ярмарке. Дети с шумным говором и звонким смехом отделяют ягнят от овец, вернувшихся с вечернего выпаса.

По склону холмов, расположенных позади аула, спускаются к вечернему водопою табуны лошадей. Сытые и игривые, они длинной пестрой вереницей тянутся к колодцу.

Дым от вечерних костров тянется по логу синевато-бледной завесой. Оживленно и бодро живет вечерний аул. Мужчины с разных сторон идут к колодцу. Сидя полукругом у колодца, они наблюдают за водопоем и похваливают новое урочище с сочными подножными кормами и с хорошей питьевой водой для скота.

Только в этом сборе сегодня отсутствует главный аксакал этих аулов — Исмаил. Это хозяин близкого к колодцу богатого аула, расположившегося на самом широком зеленом лугу. В округе он важный аткаминер и богач. Старшие из собравшихся пускались в догадки о причине его отсутствия.

Почему сегодня нет Исмаила?

Иль он поехал куда-нибудь?!

А то, может быть, заболел? — спрашивали они.

О действительной причине отсутствия Исмаила знал его одноаулец Бейсембай. И он начал сдержанно, полунамеками излагать аксакалам свою новость. Из его осторожных сообщений слушатели узнали, что взрослая дочь Исмаила Жамиля, к которой должен был скоро приехать посватавший ее жених, вдруг сегодня через человека заявила своим родителям, что она не желает идти за жениха, и, услышав это, Исмаил обрушился гневом на всю свою семью.

Люди у колодца заговорили очень оживленно. Многие передавали то, что слышали об этом от своих жен. Старшие единодушно осуждали и это время, и испорченные нравы молодежи. Делали глубокомысленные выводы: "Выросла дочь, так и знай, что выросло несчастье для родителей. Нет лучше, как скорее сплавить гяуров, пока они молоды и не успели опомниться", — говорили они. Жалели о преклонных летах, о седине Исмаила. Сурово судили они об "испорченной девушке..."

Разгневанный и пасмурный от перенесенной обиды сидел в это время Исмаил одиноко на небольшом холмике близ своего аула. Наступали сумерки. Уже одолевала тишина и безмолвие вокруг. Тяжело и холодно в сумречной душе старика. В его голове роятся мысли, но ни одна из них не похожа не сострадание к слезам Жамили. Наоборот, они свидетельствуют об отрешении от родства. Все больше стынет в нем отцовское сердце, каменея нещадной жестокостью. Крепко поджав под себя ноги, хмуро, пристально смотрит он на закат и, погружаясь в свои упрямо суровые мысли, думает: "Создатель! Разве я просил у тебя ребенка для того, чтобы он обрушился несчастьем на мою голову? Иль ты задумал отобрать мое доброе имя, отнять почет и загубить славу предков через взбесновавшуюся безумную дочь, не имеющую рассудка хоть с ноготок? Значит, ты задумал рассеять мое счастье, непоколебленное до сих пор среди моего рода! Ну, пусть ты накажешь меня, если здесь я содею грех. Но лучше откажусь от нее сразу, чем буду сносить горе бескрайнее от неблагодарной, не оценившей того, как я лелеял и взращивал ее на своей ладони!" — это было его последним решением. Гневная кровь бурлила еще в нем. Бледный, он замкнулся в безмолвии.

В ауле уже кончили отделять ягнят. Не слышно громких голосов. Все успокаивается. Табуны лошадей уходят с водопоя. Люди серыми тенями расходятся по юртам.

Темная фигура Исмаила поднялась с места. Только он направился к аулу, как заметил двух верховых, спускающихся с противоположного близкого холма. На вороных конях путников по временам в полутьме поблескивают серебряные украшения уздечек и стремян.

По подтянутым и тонким фигурам седоков видно, что это молодые люди. Исмаил остановился, чтобы узнать, куда они направляются, и тут же увидел, как они повернули прямо к его большой белой юрте. Бодро и весело шагают кони при вечерней прохладе, все чаще взмахивая гривой и слегка гарцуя на ходу.

До самой большой юрты не придерживали торопливых шагов своих коней верховые.

Приезжих на улице встретили и провели в юрту младший сын Исмаила Касимжан и еще два джигита. Вскоре в юрту вошел по-прежнему нахмуренный и суровый Исмаил.

Приезжим оказался сын свата Азимбая, обучающийся в городе молодой человек Ислам. Уже два года Ислам не бывал в степях. Только недавно вернулся он к себе, окончив школу. Погостив у родителей, он по старой своей привязанности поехал в этот аул, чтобы проведать родню.

С ним был его друг и родственник Жагфар.

Семья Исмаила встретила молодого родственника долгими расспросами и очень радушно. Этот приезд особенно обрадовал друга детства Ислама Касимжана. Года три тому назад эти молодые люди часто звали друг друга в гости. А когда их аулы располагались на близких урочищах, они почти не разлучались, подолгу оставаясь гостить в этих аулах поочередно. Были общи их веселья и радости.

Аул Исмаила казался почти родным аулом для Ислама. Как своего родного сына любила и баловала его мать Касымжана Калиман. Так было до последнего отъезда Ислама. И сейчас тоже после обмена взаимными приветствиями и после оживленных расспросов друг друга чувствовалось, что ничто не изменилось в их отношениях.

Первые минуты радостной встречи омрачались только видом Исмаила.

Он вообще мало говорил с молодыми. Но эта обычная холодность его особенно резко углубила морщины, очерчивала выразительные складки его лица после недавней новости семьи и после тех холодных мыслей, какие недавно занимали его.

Был уже готов чай для гостей. Калиман, подозвав к себе служанку, велела ей пригласить сюда Жамилю, находившуюся сегодня весь день в отау — в юрте молодых (брата и невестки).

— Пусть придет к чаю и поухаживает за гостями, — сказала мать.

С этих пор Ислам все чаще взглядывал на дверь, и вскоре его настороженный слух уловил приближающееся тонкое позвякивание шолпы1. Спустя немного вошла в юрту Жамиля. На ней было светлое летнее платье и черный бархатный безрукавный камзол. На голове, поблескивая позументом, красиво сидела ее новая шапочка. Изящно одетая Жамиля своим появлением как бы внесла в юрту ее украшение и особую теплоту.

Когда молодые сверстники со смущением приветствовали друг друга, бледное лицо Жамили вспыхнуло румянцем. От чего-то забилось ее сердце, и вмиг разгоряченное ее лицо как будто уронило неизвестную тайну.

Для Ислама, не видавшего Жамилю два года, ее теперешняя красота показалась превзошедшей в несколько раз ее прежний вид. При слабом свете в юрте ее белое лицо как бы излучало какое-то необыкновенное изящество.

Давая тихие распоряжения служанке, она села ниже отца и начала угощать чаем гостей. Теперь Жамиля сидела близко к свету, но с ее лица все же не исчезла та необыкновенная привлекательность, которая невольно приковывала к себе внимание при первом ее появлении. Разговор за столом не клеился. А после чая Исмаил, обратившись к Калиман, сделал распоряжение:

— Приготовьте отау Касымжана для молодежи, им там будет лучше!

Калиман послала невестку в ее юрту и вскоре гостей позвали туда.

Молодые люди были довольны избавлением от пасмурного вида аксакала и отправились туда.

С уходом гостей из большой юрты, покинула ее и прислуга. Остались только Исмаил с женой.

Сидя почти спиной к Калиман, Исмаил скоро вернулся к прерванному днем разговору. Повелительным и гневным голосом он как будто прежде всех обвинял Калиман:

— Жена, если ты не хочешь, чтобы я поступил жестоко с тобою, так уйми свою дочь, — начал он. — Не умеешь растить дочь, для чего же ты ее родила? Это твое воспитание сделало ее негодницей. Сгнила бы ты со своими примерами, вот до чего довела!

Калиман осуждала и ненавидела сейчас свою дочь не меньше Исмаила. Поэтому неожиданный гнев мужа, перешедший с дочери на нее самое, обидел ее сильно, истощил ее терпение. Обычно добродушное ее лицо исказилось гневом. Удивленно чмокнув, она начала:

— Да будет проклят творец, чего требуешь от меня? Разве хуже чьей-либо дочери воспитала я Жамилю? Хоть чуточку зла показывала я своей родной? Чья дочь выросла такая, как она? С чего ты наскочил на меня? Ведь отцом же зовешься ты, наставляй сам. Думаешь, я жалею для нее добрых слов? — при этих словах задрожал ее голос. Исмаила еще пуще раздразнил упрямый тон ее речи:

— Проклинаю твое воспитание, вот что. Разве ты с твоим умом научишь хорошему? Ведь ты, только ты довела до этого. Чья же дочь из людей, равных тебе, испорчена, как твоя, о ком дурная слава-то? Ну, скажи! Найди мне другую такую! Видала среди этого рода другую мать, глупее тебя, и дочь-негодницу, кроме твоей? Назови же мне, проклятая, — повелительно крикнул он. Но гнев усиливался и в Калиман:

— Несчастный, с чего же ты чернишь свое дитя? Говоришь такие слова, каких и враг бы не сказал. Если хочешь, моя Жамиля равна ханской дочке, вот что. Виновна она, что не хочет идти за старого вдовца? Нет, не виновата. Сколь терпела, чтоб не разгневать тебя, а он вот оно...

Но Исмаил оборвал ее яростным криком:

— Замолчи! Ни слова! Знай, что сегодня за эту проделку твоей дочери я не остановлюсь ни перед какой жестокостью. Разве ты поймешь толковые слова? Запомни: если не уймешь, а станешь заступницей своей дочери, то пусть проклянет меня из-за гроба мой отец, если не покину первый тебя, поняла? Не сумеешь вразумить дочь свою, так и скажи "не сумела" и откажись от нее. Поговори в эту ночь и кончай! — крикнул он и, не желая слушать дальнейших слов Калиман, вышел из юрты.

Крутой нрав мужа Калиман знает давно. Но вот уже много лет, как она не слышала столь холодных жутких слов.

Видно, вправду решился он на жестокость. Вспоминая его клятву именем отца, она суеверно вздрогнула. Начала терзаться тяжелыми думами. Стала уже больше жалеть не себя, а мужа, задавленного этим горем. Она решила в эту же ночь переговорить окончательно с дочерью.

II

Ислам с нетерпением ждал времени, когда заснут люди в юрте. Сомнения всплывали одно за другим, беспокоили и ворочали его с боку на бок. Ему казалось, что время не проходит. Полумрак в юрте давил на него особенной тяжестью. После долгого ожидания, наконец, он бесшумно встал, крадучись накинул на плечи легкий летний халат и вышел из юрты. На улице светила луна. Ночь дремала в безмолвной тишине. Аул уже спал. Еле заметна также дремлющая ночная прохлада. Но с каждой минутой она мягко одолевает недавнюю тяжесть в душе молодого человека, заметно бодрит его. Стоя у юрты, он смотрит на тоскливо бледный диск луны.

Посередине аула и стада погружены в глубокий сонный покой. Даже и чуткие сторожевые псы притихли, лежа на груди, положив свои морды на вытянутые передние лапы. В эту тихую грусть полусветлой ночи сон одолевает и старого ночного сторожа. Закутываясь в рваную шубу, он изредка своим утомленным сонливым криком ночного дозора настораживает собак. Дремотная тишина ночи забудораженным эхом вторит ему.

Направо от той юрты, откуда вышел Ислам, стоит белая отау22 Айши. Видно, что там еще не спят, хотя закрыт на ночь тундюк33 — красно-желтый отсвет горящей внутри лампы тонкими неровными полосами виднеется у самой земли, где кошма не спускается до нижнего края юрты.

Постояв немного и убедившись, что в ауле спят все, Ислам тронулся прямо в сторону юрты Айши. Подойдя тихими шагами к дверям юрты, он заглянул в щель. Светит маленькая лампа. Сама Айша дремлет у высокой кровати. Около нее, облокотившись на белую подушку, полулежит Жамиля. Сильно изменившееся измученное ее лицо обнаруживает глубину печали, в которую она сейчас погрузилась всем своим существом. Никого больше нет кроме них в юрте. Ислам осторожно открыл дверь и вошел к ним. Женщины моментально отогнали сон и сели. Ислам опустился около Жамили. После обмена первыми фразами, постепенно начала восстанавливаться их прежняя привязанность друг к другу. Заметно возвращалась и прежняя теплота их дружбы. С улыбкою, но укоряюще, заговорила Айша, помогая Жамиле в ее объяснениях с молодым человеком.

— Ты забыл нас. Не исполнил своего обещания. Приехал в город, встретил старых друзей и степь стерлась с памяти... — говорила она, высказывая все тяжелые обвинения Жамили. Говоря легко и даже полушутливо об этом, она облегчала разговор для молодых. Скоро, когда преодолев первую застенчивость, свободно заговорили они сами, Айша сказала им:

— Не смущайтесь меня. Лучше уже выскажите друг другу все, что носите. Вы же знаете, что не каждый день вам дадут такую встречу, — посмеялась она. Жамиля долго молча смотрела на Ислама. Ясные, но печальные красивые глаза ее глядели с явным укором. Она решила не начинать первой. Ислам понимал, какая справедливая обида у ней, и чувствовал, что чем она будет выражена ею сдержаннее, нежнее, тем скорее будет обезоружен, побежден он сам. Зная это, он думал было об оправданиях, но неожиданно для себя сказал:

— Жамиля, видя твою печаль и предчувствуя обвинения, я готов заплакать. Но я сдерживаю себя. Ты печалишь и меня. Но прошу одного — утешь меня. Скажи, что ты еще не потеряна для меня.

При этих словах он взял ее за руку и хотел поцеловать. Но Жамиля освободила свою руку и заговорила спокойно:

— Ислам, чьей бы я не стала, у меня было одно неизменное решение — не уйти никуда, пока не увижусь и не поговорю с тобой. Поэтому и ждала тебя в эту ночь. Но нечем мне тебя утешить. Я ждала. Тогда я готова была порвать с кем угодно ради тебя. Но прошло теперь все!..

— И теперь не пожалеешь меня? Я пришел к тебе с повинной, а тебе не надо было ничего? Ты гонишь?

— Я не гоню. Но прошли прежние дни. Связана моя воля. Я в сети, из которой не выпутаться больше. Только что была здесь мать. Я обещала исполнить их волю и идти без слов, куда погонят. Не мучь же воспоминаниями прежнего!

— Жамиля, разве так мы условились прежде? Разве не смягчилось ради меня твое сердце, каменное для других? Не меня ли избрала ты тогда?... — сказал он и, впиваясь в ее глаза, ждал ответа.

Жамиля гладила волосы на прислоненной к ней голове Ислама и долго молчала.

— Нет, дни ушли, чтобы не вернуться вновь. Значит, прежде мы наивно мечтали о несбыточном. Никуда не уйти от велений! — Она замолчала и в раздумье холодно смотрела на дверь. Ислам не находил слов. Глазами, полными слез, он с мольбой смотрел на Жамилю. Скоро Жамиля вновь взглянула на его умоляющее лицо и добавила:

— Лучше вот что, завтра, говорят, приедет этот их жених. Посмотри на него и до их отъезда оставайся в нашем ауле.

Слово "жених" вызвало сильную ревность в Исламе. Она становилась еще дороже для него, но он заявил:

— Как встану утром, так уеду и жениха твоего не увижу.

Но, поговорив с Жамилей еще немного о будущих днях,Ислам переменил свое решение. Вместе с тем сколько бы он ни старался, не мог переубедить Жамилю. Единственное, на чем договорились они, это покориться на время всему, пока Жамиля у родителей, ничего не предпринимать, а перенести свои надежды на будущее.

Зато до тех пор они обещали держаться ближе и поддерживать друг друга в минуту обиды и утешать в печали. По настоянию Ислама Жамиля обещала выказать жениху свое презрение. Они решили и при женихе быть неразлучными.

Пока насилие не свяжет ее руки, Жамиля не оставит, не покинет его.

С этим решением они расстались в эту ночь. Перед уходом Ислам сжал в своих ладонях бледное от бессонной ночи лицо девушки, прильнул долгим поцелуем к ее губам. Тут и Жамиля не оказывала сопротивления. На минуту она откинула свою прежнюю сдержанность и сама, обняв обеими руками Ислама за шею, крепко поцеловала.

Ислам, уходя, последний раз прижал ее к своей груди и шепнул:

Обещай, что больше не будешь недоступной.

Жамиля улыбнулась и молча глядела на него.

Обнадеженный Ислам настаивал на ответе, и она тихо молвила:

— Увидим после...

Немного успокоенный вышел Ислам из юрты. Наступало утро. Совсем побелевшая луна гасла на закате. Звезды поредели. С занимающейся зарей они тухли одна за другой. Постояв на улице, молодой человек совсем успокоился при утренней прохладе, вошел в юрту и повалился на постель возле своего товарища.

III

Сегодня с вечера аул Исмаила встречает гостей — жениха со всей его родней и свитой. Между юртами к арканам — керме привязано множество оседланных коней. У костров суматоха. Ислам сидит в отау, отведенной для жениха. Беспомощно теряясь в этой новой обстановке аула, он выпил вечерний чай вместе с гостями. Он сидел среди них молча до тех пор, пока не вошла в юрту Айша и не вызвала его кивком головы.

Поняв знак Айши, он вышел не сразу, а спустя немного времени. Поджидавшая Айша подозвала его к другой юрте и сказала:

— В той вон крайней юрте сидит Еркеш44. Сейчас я была у ней. Зовет тебя, иди к ней.

Ислам, обходя все средние юрты аула, пришел в указанную ему юрту. В маленькой серой юрте никого не было, кроме Жамили. Не было и света в ней. Тлеющие угли от догоревшего костра гасли, осыпаясь золой. В юрте наступал полумрак. Ислам сегодня весь вечер был охвачен никогда ранее не испытанной им ревностью и, подчиняясь ей, готов был решиться на какой угодно решительный поступок. Он ревновал Жамилю не только к жениху, но и ко всем людям этого аула, устраивающим ее новую жизнь, старающимся создать уют и радость, недоступную, запретную для него, предназначенную для его соперника. Это бурное чувство убивало мысли в нем. Нервно, неровно вел он себя и с Жамилей. Теряя самообладание, он весь дрожал и с прерывистым дыханием говорил невнятные слова. И когда Жамиля, по-прежнему владея собой, начала успокаивать его, он заявил:

— Жамиля, я сегодня испытываю невиданное горе. Нет мне выхода из него. Не утешишь сама, так знай, что погибнет или твой жених, или я, или ты!

Огонь костра уже потух, и внутренность юрты освещалась пестрыми лунными кругами, падавшими внутрь через небольшие, но частые отверстия старой юрты. Светлыми монетами висели эти круги на невидимых нитях на темном фоне внутренности юрты.

Ислам вдруг крепко обнял Жамилю. Болезненная горячность чувств молодого человека заражала Жамилю. А он, крепко сжимая в объятиях ее мягкое тело, целовал молча и жадно. Дрожащими губами прильнула и Жамиля к его пылающему лицу... При уходе Ислама Жамиля снова взяла с него обещание не покидать ее в эти дни.

Когда Ислам вышел из юрты, он заметил темную фигуру удалявшегося мужчины. Не видя его лица, Ислам все же по очертаниям одежды узнал в нем того джигита из товарищей жениха, который еще вечером при выходе Ислама и Жамили из юрты Айши смотрел на них так подозрительно. Но Ислама не обеспокоил весь этот случай. Он снова пришел в юрту жениха. Оказалось, что гости уже отужинали. А перед ужином несколько раз посылали за ним человека, но нигде не разыскали. Всем находившимся в юрте показалось подозрительным это исчезновение молодого человека, тоже почетного гостя этого аула. Шутливый парень изтоварищей жениха решил задеть Ислама:

— Разве сойдемся мы с просвещенными? Мы много нанизываем на нитку. А они за это нас именуют "сплетниками". Вот в каком несогласии мы всегда. А суда над нами нет, ну и разбирай!.. — Он многозначительно посмеивался, поддерживаемый остальными своими товарищами.

Ислам вспыхнул при этой насмешке, но, не найдя острого ответа, сидел молча. Но эта шутка оказалась не легкой и для жениха. Особенно после того, как побывал на улице, поговорил со своим джигитом, он вернулся пасмурный, расстроенный. Его покинуло прежнее веселое настроение, теперь и он замкнулся. Обычный румянец на его лице то исчезал, то вспыхивал вновь, и было видно, как мучится он в нетерпеливой злобе. Товарищи Жакуба заметили такое состояние его не сразу, а заметив, каждый из них тоже умолкал. Вскоре в юрте притихли все.

Когда гости ушли из юрты, Жакуб, отстав от них, подозвал своего джигита и послал его за Айшой. При ее появлении Жакуб улыбнулся через силу и обратился к ней:

— Айша, вместе с золовкой и ты, кажется, чуждаешься меня, да? Подойди поближе, — сказал он, освобождая место около себя. Айша ответила ему улыбкой и, подойдя, сказала:

— Не успел приехать, а уж с замечаниями, в чем ты разочарован? Кажется, сегодня еще не время?

— Верно, что не успел приехать, а разочарован. Но что мне делать, если таковы ваши поступки. Прошу только об одном, покажи мне непременно в эту ночь Жамилю.

Айша с удивлением заявила:

— Дорогой мой, будто ты не знаешь обычаев. Иль ты не помнишь, когда приехал?

— Помню это, не смейся. Сегодня я не в состоянии переносить осуждение. Прочь всякие казахские обычаи. Шло бы мне быть чинным женихом, когда бы была чинной невеста. Посты и молитвы для святых, не правда ли?

— Какие ты говоришь слова! Как ты можешь?

— Да, говорю это очень серьезно. Хочешь считаться со мной, приведи ее. Будет скучно, уйдет Жамиля, но дай мне поговорить.

Никакие уговоры и увещания Айши не помогли, жених упрямо настаивал на своем.

Он просил передать Жамиле:

— Пусть сегодня придет поговорить со мной. Может, будет даже полезно для нее. Ведь я пока гость, приехавший на два-три дня. Не нравится мой приезд, так пусть заявит об этом. Может быть, не мешая ее счастью, я уберусь завтра же отсюда. Ведь вот какая может быть еще польза, скажи ей об этом, — закончил он.

Убедившись, что все это говорится Жакубом не в шутку, Айша перестала отшучиваться и пошла за Жамилей, чтобы в случае ее согласия привести к нему. В это время товарищи жениха вели разговоры о поведении Ислама в этот вечер. Скоро к ним подошел джигит Жакуба Муса. Давно он следил за Исламом. Подходя к группе, он расслышал вопросы:

— Скажите, кто-нибудь из вас понял странности сына Азимхана?

— А поведение какое? — рассуждали они.

Они много слышали у себя о несогласии Жамили, но не зная кого она любит, они там еще пускались в разные догадки. А тут один только городской, необыкновенный вид Ислама дал им повод решить, что это был он и только он. Прислушавшись к их разговору, вмешался и Муса.

— До приезда сюда у нас были только одни догадки. А вот здесь уже не то! — При этих словах все присутствовавшие обратились к нему, начались оживленные расспросы.

Но Муса рассказал не все.

— Придет время, скажу. Но скажу одно, меня берет злоба. Гадкий этот Азимханов сын, вот, — коротко и ясно закончил он. Дальше никто уже не сомневался на счет Ислама. Недоговоренное Мусой каждый из джигитов дописывал в собственном воображении. Внешне каждый из них выражал участие и обиду за жениха.

— Я сделал намеки Жакубу. Уж как дальше быть, решит он сам, — добавил Муса с видом отбывшего свой самый почетный долг.

Скоро джигиты пошли спать. А когда Айша, поговорив с Жамилей, возвращалась к жениху, аул уже спал. Не спал только Жакуб, ожидая в отау Айши ответа Жамили.

При появлении Айши он с нетерпением обратился к ней:

— Скажи скорее, с каким ты пришла ответом?

— Дорогой, оставь, пожалуйста, свой вид страдальца. Ты-то бог знает что подумал. А она, услышав твои слова, заявила: пусть осуждают люди, но нарушу обычай — приду, — говорит. Выйди, я приготовлю постель и тоже уйду.

Жакуп, делая вид, что удовлетворен всем, заметил:

— Ну, хоть ты не суди нас! — С этим он вышел из юрты.

Жених, вернувшись в юрту, лег в постель, и спустя немного времени вошла Жамиля в сопровождении Айши. Две женщины поговорили полушепотом за спущенным пологом, и вскоре Айша, потушив свет, вышла из юрты. Оставшись один, Жакуб приподнялся на постели и позвал к себе невесту. Жамиля молча приблизилась к высокой кровати и остановилась в ожидании его слов. Жакуб долго лежал в ожидании, что невеста придет к нему, но она не шла. В этом ее поведении он усмотрел упрямую непокорность и, вспыхнув сдержанным до сих пор гневом, решил поступить с ней круче.

Стыд и смущение, испытываемые Жамилей от всего этого несуразного, безобразного обычая прихода невесты к жениху в такой грубой обстановке, все же не заглушили в ней ее личной гордости. Постепенно овладевая собой, она подбирала слова и готовилась держать ясный ответ перед ним.

Но Жакуб молча дотянулся до нее и, схватив ее за руку, притянул к себе со словами обвинения:

— Ты, конечно, недовольна мной. Разлучил ведь сегодня с Исламом. Не даром молчишь, верно, скован язык клятвой, да?

В такую минуту своего первого знакомства с женихом Жамиля на миг думала высказать все напрямик, но сразу не решилась:

— А ты приехал, ощетинившись на всех! Но никого своим гневом не напугаешь. Детей ведь нет, чтобы испугались выпученных глаз!

— А на кого ты надеешься? Кого тебе жаль? Скажи это! За то, что я вызвал сегодня, ты пришла ссориться. Скажи теперь все!

— Для меня равны все дни. И завтра бы все одно не увидел приветливее, какова сегодня, знать, уж такова всю жизнь. Нет у меня веселья, чтобы порадовать тебя. — Услышав эти слова, Жакуб убедился в справедливости всех слухов о ней и решил договорить все до конца. Он начал:

— Конечно, твои радости ушли с объятиями Ислама. А ты, кажется, и горда этим. Так почему же не сказала об этом отцу? Разве не учил этому твой возлюбленный? Этими словами ты уже, кажется, заявила, что не хочешь идти за меня. Коли так, скажи яснее. Я вызвал тебя только чтобы объясниться.

— А о чем нам говорить дальше с тобой?

— Да вот поговорим о твоих намерениях. Говорят, что ты обещала выйти за Ислама, если это верно, поговорим об этом.

Эта грубая хитрость жениха взорвала Жамилю:

— Если так, то я действительно не хочу быть подругой тебе. А переношу все это только благодаря насилию людей. Я люблю Ислама, что ведомо богу, не скрою от людей.

Выслушав ее, Жакуб ответил не сразу. Он обдумывал способ, как ответить на такое непокорное, дерзкое поведение невесты. По его мнению, Жамиля вместо стыда за свое преступление повторяет слова, которым ее научил Ислам, говорит, что презирает своего жениха. Они оскорбляют дух предков Жакуба. Какой будет позор, когда род заговорит, что дочь Исмаила отвергла, покинула Жакуба и ушла с образованным Исламом.

Ведь только вчера Азимхан и даже Исмаил были подчиненными, зависимыми людьми от его отца. А сегодня при Жакубе дочь одного и сын другого осмеливаются издеваться и унижать его. Нельзя переносить такой обиды. С этими мыслями он обратился к Жамиле, стоявшей до сих пор поодаль и повелительно предложил:

— Ну ложись!

Теряясь от неожиданности этих слов, Жамиля молчала. Но Жакуб уже расстегивал ее камзол, говоря при этом:

— Ты сегодня шутишь, смеешься надо мной. Первую колкость нельзя не перенести. Уж так и быть, раздену я сам!

И он снял с нее камзол. Жамиля хоть не сопротивлялась этому, но по-прежнему не пришла к нему и, немного постояв, заявила:

— Я к тебе не приду. Звал поговорить, и я пришла только для этого.

Услышав это, Жакуб с яростью вскочил с места, дернул Жамилю за руку и, колотя ее в грудь, приговаривал:

— Как ты смеешь издеваться надо мной! Позволил высказаться, а ты еще пуще!

Тут он повалил ее на землю, стал по-прежнему колотить и пинать ее.

Никогда невиданные до сих пор побои и унижение вызвали с горькими слезами обиды и гневную ненависть и презрение в Жамиле. Отчаянно сопротивляясь ему, она кричала:

— Убей, но не буду твоей. Лучше сырая могила, чем жизнь с тобой. Я презираю тебя! — выкрикивала она среди рыданий.

Жакуб, не выпуская ее, ответил:

— Негодная, думаешь, я погибну, если не женюсь на тебе? Хотел взять, думая, что ты девушка. А вот когда узнал, что ты баба, не возьму и за грош!

Тут он резко оттолкнул ее и пошел к постели. Жамиля, с трудом поднявшись, хотела с рыданиями выбежать из юрты. Но уходя решила взять свой камзол и халат. Жакуб не дал их:

— Уходи прочь! — сказал он, забрав себе ее одежду.

Жамиля вышла из юрты на рассвете. Прерывисто дулутренний ветер. В воздухе чувствовалась сырость и прохлада. Уныло, истомленно клонилась луна к закату. В безмолвной тишине замерло все кругом. Казалось, мир затаил дыхание и застыл сурово. Аул в глубоком сне. И горе, терзавшее душу Жамили, и слезы, беспрерывно льющиеся из глаз ее, неведомы никому. Тяжесть в ее душе была так сильна, что она, не будучи в силах нести ее, в изнеможении и бессильно прислонилась к отау, осталась стоять там. В поблекшей душе гаснут огни, и мертвящий покой, царящий кругом, примиряет ее теперь с покоем могильным.

Смертельно бледная, обливаясь слезами, она долго неподвижно стояла здесь. От кого ей ждать помощи, когда в этот ад кинули ее отец и родная мать? Кому пожаловаться ей? Во всем сонном ауле единственно бодрствующая среди общего покоя, единственно лишенная покоя, она чувствовала себя подобно одинокой, забытой среди пустынных безлюдных степей могиле.

Простояв очень долго в таком состоянии, Жамиля стала сильно дрожать от холода. Подавленная своими терзаниями, она до сих пор не обращала внимания, как знобил ее холод, проникавший через ее тонкое платье. Кроме того, при выходе из отау она сознательно не хотела идти ни в одну из спящих юрт. Она думала прождать до утра на улице. Тогда еще она решила не показывать никому своих слез и мучений. Только ранним утром, еле двигаясь, прошла она до большой юргы. Жамиля очнулась в то время, когда в ауле все были уже на ногах. Утром, когда она легла в постель, ее поминутно бросало то в жар, то в холод. И с тех пор у нее не было сна. Забываясь в дремоте, она видела кошмары этой ночи, все путалось в ее голове. Не успокоение, а продолжение недавних мук испытывала она.

Когда наконец очнулась, ее щеки горели, огромной тяжестью давило на ее тело, и она чувствовала сильную головную боль и слабость во всем теле. Вначале она попыталась встать, но при этом так заломило голову, а тело как бы земля приковывала к себе. Лишенная сил, она вновь припала к постели. К ней подошла мать. Услышав жалобу Жамили на головную боль и заметив почти пылающий жар у ней, мать участливо спросила:

— Родная, не продуло ли тебя ветром, вид-то какой!

Калиман устроила поудобнее ее постель и уложила сама.

Жамиля заболела. Жар у ней усиливался и чем дальше, тем все чаще бредила она в забытьи. Страшные виденья носились перед ее глазами. А Исмаил в этот день, тщательно осмотрев, принял, наконец, калымный скот у сватов и уже готовился к тою55. Хоть Исмаилу, как и всем людям в ауле, было известно о болезни Жамили, они решили, что ее только продуло ветром и были заняты приготовлениями для приема уже приглашенных со всех окрестных жайляу66 и гостей. О болезни девушки думал только один Ислам. С самого начала болезни Жамили он был около нее, поминутно прикрывая больную одеялом, подавал ей пить.

В аул наехало очень много гостей. Они ходили большими пестрыми толпами из юрты в юрту. Все побывали у жениха. Доносились громкие песни, веселый, дружный смех из ближайших юрт.

После еды все мужчины сели на коней и выехали несметной конницей на недалекий холм для всяких игр. Там устраивался азартный кокпар77, борьба и всякие иные состязания. Развлекались до самого позднего вечера.

Ислама не интересовали все эти увеселения. Отстав от всех, он все чаще заглядывал к Жамиле.

К ночи гости разъехались. В ауле остались для вечеринки лишь особо приглашенные джигиты, девушки и молодые женщины из родственных аулов.

А у Жамили в это время горело все тело, жар был нетерпимый, усиливался бред.

До этого в бреду она произносила одно, два невнятных слова. Но сейчас она часто звала себе на помощь людей, все чаще, вздрагивая в испуге, не находила покоя. Родные Жамили, не обращавшие на нее внимания весь день, сейчас начали поговаривать о ее состоянии.

Наконец, собрались вокруг нее сваты и товарищи жениха вместе с ее родными. Духота в юрте и тесное кольцо окружавших больную посторонних людей давила на нее огромной удушающей тяжестью. Пробормотав несколько невнятных фраз, Жамиля вдруг среди общего молчания отчетливо произнесла:

— Ислам, милый, не покидай... Будь здесь, без тебя страшно!

Удивленные гости не нарушали своего молчания. Только смущенная ее словами Калиман, желая сгладить впечатление, объясняла:

— Учились вместе и в детстве часто играли с Исламом, вспоминает, верно, это.

При этих словах сидевший в группе гостей Муса толкнул своего товарища Сулеймана.

А Ислам ничуть не смутился слов Жамили. Наоборот, как бы получив для себя поддержку из ее слов, подвинулся к ней поближе, взял ее руку и спросил об ее состоянии. Жамиля по временам отвечала ему. А на расспросы других только молчала. Вскоре, не нарушив своего молчания, гости вышли из юрты.

С Жамилей остались ее свекровь, Калиман и Ислам. А товарищи жениха приступили к расшифровке недавних слов Жамили. Все они уже слышали от самого Жакуба о ночной сцене. Рассказав о ней, жених тогда высказывал догадку.

— Она какая-то безрассудная, думаю, не околдовал ли ее кто-либо? А сын Азимхана, верно, не без этого.

Сейчас, удивляясь словам Жамили, товарищи вспомнили эти слова жениха. Единодушно склоняясь к такому выводу, они говорили:

— А ведь и это возможно!

— Иначе, умная девушка и вдруг с чего так!

— Недаром все раскрывает сама! — толковали они.

И тут Муса по-своему распутал этот узел. Докладывая о каждом шаге Ислама, он говорил:

— Все прочее само по себе. Вчера я вам рассказал не все. Но я слышал одно его слово, вот послушайте-ка!

Джигиты насторожились и сблизились к нему.

— В первый день нашего приезда вечером Ислам и Жамиля долго пробыли вдвоем в крайней юрте. Помните, как он исчез? Я был там. Я за юртой подслушал все его слова. По всему заметно было, что он чем-то пугал ее. Он прямо заявил: не по-моему, так умрет кто-либо из нас троих: или жених, или ты, или же, говорит, я. После этих слов они оба притихли. Это одно, да?

А сегодня за кумысом он нечаянно проболтался и заявил нам: "Любой из этих девушек, какой хотите, стоит мне дать покурить моих папирос, так, говорит, закружится ее голова". Значит, у него есть средство, чтобы вскружилась голова. Вот и видно по всему, что и ей он закружил голову и больше ничего.

— Джигиты теперь уже не сомневались.

— Значит, только это...

— В этом нет сомнения.

— Не даром же девушка, до сих пор ни в каких слухах не связанная с ним, вдруг сегодня при приезде жениха льнет к нему!

— Всему только одна эта причина, — решили они.

Эти слова в ту же ночь стали известны многим лицам в этом ауле.

И сватам, и жениху это объяснение было гораздо терпимее, чем сказать, что невеста отвергает жениха. Поэтому старательнее всех распространяли этот слух они сами. Дошла эта сплетня и до Ислама. Беспомощно обдумывая это, он не находил способа к оправданию. Кроме того, его так угнетала болезнь Жамили, что он отгонял всякие посторонние мысли и ничего не предпринял против этой клеветы.

Так прошло еще три дня. Жамиля слабела все более. Она уже не владела своим телом. Лишилась и сна, и питания. Сплетня, возникшая в день ее тоя, не утихла до сих пор. Сейчас она распространялась и за пределами аула Исмаила. И когда этот слух дошел до Калиман, она не знала верить этому или нет. И среди этих сомнений ей уже не нравилось присутствие Ислама около ее дочери.

Заметив это и подозрительные отчужденные взгляды всех других лиц в ауле, Ислам простился с Жамилей и уехал к себе. Спустя несколько дней Жамиля уже была в безнадежном состоянии. Она не узнавала людей. В последний вечер Калиман со свахой, сидя в сумерках около дочери, заметила, как постепенно угасает больная. Испугавшись, они позвали мужчин. Юрта была полна людьми, когда Жамиля последний раз тихо раскрыла свои веки. Взор был невидящий, потухший и безразличный. Калиман со сдавленным рыданием качнулась к ней и простонала:

— Родная моя, что стало с тобой? Какая беда постигла тебя? Как ты пугаешь! — и еще ближе нагнувшись, спросила:

— Или Ислам проделал что-нибудь? Скажи мне правду!

В ответ на это пошевелились пересохшие губы больной,и она из последних усилий еле внятно произнесла.

— Ислам... Ис...

Жадно прислушивавшиеся к ее ответу люди молча переглянулись между собой. К утру Жамиля скончалась, оставив неразгаданную загадку для родных.

Ранним утром все окрестное население уже было оповещено об этой смерти. Узнал это и Ислам. Большинство аулов одновременно с известием о смерти слышало и объяснения ее. Передавалось, что сын Азимхана убил ее колдовством. На другой день множество собравшихся на похороны всадников повезли тело Жамили за 20 верст от аула и похоронили ее рядом с могилами ее предков и близкой родни.

Чинно оплакивая смерть невесты, прожили в ее ауле еще три дня жених и его свита и после вернулись к себе.

Жуткий слух, связанный с именем Ислама, в три-четыре дня обошел все окрестные жайляу. Самой необыкновенной, ужасной и на сотни ладов измененной и прикрашенной новостью обошел он все соседние четыре волости. Этому слуху охотнее верили люди еще потому, что в центре события стоял загадочный, непонятный для них выходец из города, из неведомой школы. Ко всему этому на голову Ислама обрушилась новая невзгода. Дело в том, что жених, вернувшись к себе, поехал в ближайший поселок и обратился к старой русской ворожее, чтобы она на картах разгадала тайну полурусского странного человека и смерти его невесты.

Ворожея ему объявила, что невеста погибла от колдовства молодого человека врага. Родные Жакуба об этом известили родителей покойницы.

А среди сторонников Жакуба и Исмаила и им подобных людей все эти разговоры распространялись как доподлинные истины.

Ислам был бессилен бороться с молвой, ходившей на устах почти у всего населения. Неизлечимой раной было горе об утраченной возлюбленной. Обессиленный и одинокий, он терял волю. Часто плакал он днем и ночью. А его мученья не хотели понять не только чужие, но и собственные родные. Видя измученный, растерянный и нахмуренный вид своего сына даже отец подумывал: "Уж не правда ли эта людская сплетня?" С каждым днем все жестче, холоднее становился он к сыну.

Но, с другой стороны, отец сейчас не мог бы показать вида, что он верит этим слухам. Тогда бесспорно поднялся бы грозный для него вопрос о пени за убийство девушки. Поэтому он везде выступал в защиту сына.

С этой целью он, взяв с собой влиятельных людей своего рода, съездил в аул Исмаила. Говорил о прежнем родстве и дружбе и наконец уговорил Исмаила не поднимать скандального вопроса о пени. Но Калиман, оплакивая при нем смерть своей дочери, причитала:

— Не показывайся мне на глаза, ты, черноликий Ислам! Разве не была она тебе сестрою? Против кого ты задумал зло? — Обвиняла она отсутствующего Ислама.

Передавая об этом домашним, Азимхан явно выказывал свое презрение к сыну. Скоро не только среди чужих, но и в своем родном ауле трудно было Исламу показываться людям на глаза. На каждом лице он видел недоверие и брезгливую отчужденность от него.

И когда он однажды поехал развеяться к родственникам в соседний аул, байбиче88этого аула Батима обратилась к нему с большой просьбой:

— Дорогой, среди больших бед стыд молчит. Пусть неудобно говорить об этом, но я вынуждена тебя просить. Не осуждай. Вот моя невестка, жена твоего сверстника Жумакала, недовольна своим мужем. Боюсь, что еще осрамит она нас. Так вот, сделай, милый, над ней то, что ты умеешь, как люди говорят, делать над такими, вылечи ее.

Ислам от гнева не находил слов, резко оборвал ее и быстро отошел прочь. Байбиче хоть и не поняла его поступка, все же осталась еще более уверенной в его необыкновенной тайне.

Непонятый ни одним человеком из окружающих, Ислам не нашел другого выхода, как только бежать, скорее бежать из этого аула. Скоро пароконная подвода с джигитом кучером везла его в город.

Выехав из аула с раннего утра, они несмотря на то, что это было не по пути, свернули на дорогу, ведущую к зимовке Исмаила, и в полдень доехали до нее. Это был один из самых душных, знойных дней июля. Путники доехали до зимовки в самый разгар жары. Не давая кучеру остановить коней, Ислам крикнул везти к могильному кургану, видневшемуся невдалеке на выжженном солнцем желтом холме. Безлюдный и бесконечно унылый вид безмолвных окрестностей наложил свой тоскливый отпечаток и на старый полуразрушенный могильный курган.

Подъехав к нему, подвода остановилась, и Ислам, сойдя с тележки, вошел на этот курган.

Там было несколько заросших сухой колючкой старых могил. Только свежая насыпь на одной могиле, расположившейся у одной стены кургана, обнаруживала след Жамили. Свежесть земли на ее могиле не задета еще ни ветрами, ни дождем. У ее изголовья торчал широкий серый камень, и ниже его на могиле лежал положенный рукой матери потрепанный старый Коран.

Подойдя к могиле, Ислам пристально вглядывался в эту старую книгу. Низко наклонившись над ней, он узнал ее. Это был тот самый Коран, имевший тогда пеструю новую обложку. По нему еще детьми обучались у муллы по очереди Жамиля и Ислам непостижимой жесточайшей арабской грамоте. Сейчас сошли с него все краски, как он посерел.

Мигом пронеслась перед глазами Ислама вереница свежих и ярких воспоминаний детства, связанных с Жамилей.

Свежа и глубока еще была боль в нем. Дрожащей рукой он раскрыл первую страницу старой книги и на ней увидел в нескольких местах написанное еще детской рукой Жамили его имя.

Ислам наклонился, чтобы поцеловать каждую из этих надписей, но в это время книга выпала из его рук, и он упал, с рыданием обнимая могилу.

Обессиленный, с покрасневшими и опухшими глазами, садился он на тележку перед самым закатом.

(1923 г.)

Мұхтар Әуезов