КЛ 19 том

Институт литературы и искусства имени М.О.Ауэзова

КЛАССИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

Том 19

ЕВРАЗИЙСТВО И ДИАЛОГ ЛИТЕРАТУР

Целевая программа «Ғылыми қазына»

Члены секции «Фольклористика, литературоведение и искусствознание»:

Калижанов У.К. (председатель), Алибекулы А. (заместитель председателя), Калиева А.К. (ответственный секретарь), Ананьева С.В., Азибаева Б.У., Албеков Т., Елеукенов Ш.Р., Ергалиева Р.А., Исмакова А.С., Кузембай С.А., Кирабаев С.С., Кунаев Д.А., Косанов С.К., Корабай С.С., Мукан А.О.

Том рекомендован к изданию Ученым советом Института литературы и искусства им. М.О. Ауэзова МОН РК

Под общей редакцией член-корреспондента НАН РК, доктора филологических наук Калижанова Уалихана Калижановича

Том подготовлен к изданию:

Ананьева С.В. (ответственный редактор), Машакова А.К. (ответственная за выпуск), Калиаскарова А.Т. (составитель)

Рецензент:

Кунаев Д.А. – кандидат филологических наук

Осмыслению феномена евразийства и диалога литератур, национального мира и художественной реальности посвящены переиздаваемые научные исследования казахстанских литературоведов и критиков. Ш.К. Сатпаева в монографии «Казахская литература и Восток» и Г.К. Бельгер в очерке-эссе «Гёте и Абай» прослеживают мировые сюжеты в казахской, немецкой и восточных литературах, раскрывают восприятие образа «другого», отражение этнокультурных реалий, проблемы художественного перевода, интертекстуальность в процессе взаимоузнавания культур. Выявлению всестороннего, глубокого и развернутого характера русско-казахских литературных отношений ХVIII – начала ХХ веков в контексте идей евразийства посвящены статьи Ш.Р. Елеукенова «Евразийский талисман. О литературных истоках движения» и Н.С. Ровенского «Евразийская основа славяно-тюркского дуализма в русской литературе», «Единое русско-казахское поле. О казахских повестях В.И. Даля». Евразийство отечественными литературоведами-компаративистами рассматривается как ступень в будущее и консолидирующий фактор единого культурного пространства эпохи.

Книга адресована студентам, магистрантам, преподавателям гуманитарных факультетов вузов Казахстана, научным сотрудникам и широкому кругу читателей.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В марте 1994 года в зале заседаний Ученого совета Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова в своей программной речи Президент Республики Казахстан Нурсултан Назарбаев ярко и убедительно говорил о дальнейшей судьбе стран Содружества в контексте формирования Евразийского союза постсоветских государств. Ренессанс евразийской идеи, возникшей в двадцатые годы ХХ-го столетия, реально заявил о себе в книгах и выступлениях Н.А. Назарбаева, постоянно подчеркивающего значение сохранения и наращивания потенциала традиционного культурного взаимодействия. По мнению Главы государства, существует давняя и глубокая культурная традиция взаимодействия этносов, диалога крупных культур на территории Казахстана и Евразии в целом. Проблематика евразийства на современном этапе диктует необходимость комплексного научно-теоретического исследования в аспекте философского, исторического, филологического, социокультурного и политологического дискурсов.

На протяжении столетий на территории Великой Степи происходили процессы взаимовлияния культур разных цивилизаций. Ряд важнейших открытий в области взаимоотношений Древней Руси и Великой Степи, согласно созданной им теории этногенеза (этнос – суть природное, а не социальное явление), сделал Л.Н. Гумилев. Тяга наших народов друг к другу существовала изначально. Более того, «древнерусская народность («русичи») в качестве важнейших этнических компонентов имеет славян, руссов, финно-угров и тюрок». Славянская и тюркская культуры испокон веков развиваются в тесном общении, сохраняя вместе с тем и свою самобытность. Истоки духовных связей – в глубокой древности, в эпохе Древней Руси. Л.Н. Гумилев в книге «Из истории Евразии» подчеркивал, что народы, обитавшие на территории Центральной Азии, «играли свою роль в становлении культуры и противостоянии Востока и Запада. Они составляли как бы особый регион в культурной истории человечества, не менее важный, чем китайский и европейский».

Евразийство – это не только и не столько сфера геополитики. Зафиксированная историей и не свойственная тогдашней Европе веротерпимость на стыке Европы и Азии является основанием духовного, нравственного родства, исповедуемого евразийской идеей. Она, в первую очередь, нашла благодатную почву в художественной литературе. «Духовное сродство» культур, сложившееся здесь за многие века, отлично как от западно-европейской, так и от восточно-азиатской культур. Историческое развитие культуры Великой Степи происходило в тесной связи с Русью. Соприкосновение культур было неизбежным у людей, живущих рядом.

Международные связи казахской литературы – область устойчивого интереса литературоведов Казахстана. Член-корреспондент Академии наук Казахстана, заслуженный деятель науки Республики Казахстан, лауреат премии им.Ч.Валиханова I степени, доктор филологических наук, профессор Ш.К. Сатпаева, развивая традиции классического сравнительного литературоведения, уделяла особое внимание изучению творчества конкретных писателей, отдельных произведений и целых литературных направлений и школ. Ш.К. Сатпаева раскрывала как непосредственные влияния, сознательные заимствования, так и типологические соответствия национальных литератур (казахской, русской, западно-европейских и восточных), обусловленные общностью исторического, культурного и эстетического опыта. Постоянный интеллектуальный поиск – доминанта научного стиля ученого-литературоведа.

Научный и творческий путь Ш.К. Сатпаевой (1930-2002) посвящен литературоведению, педагогике и высшей школе Казахстана. Блестяще завершив учебу на филологическом факультете Казахского государственного педагогического института имени Абая (1950) и в аспирантуре Московского государственного университета им.М.В. Ломоносова, Шамшиябану Канышевна в 1954 году защищает диссертацию «Тема индустриализации в казахской художественной прозе» на соискание ученой степени кандидата филологических наук. В КазПИ им.Абая молодой ученый проходит путь от старшего преподавателя до доцента кафедры русской и зарубежной литературы. С 1965 года профессиональная деятельность старшего научного сотрудника Ш.К. Сатпаевой связана с Институтом литературы и искусства им.М.О. Ауэзова АН КазССР, в котором впоследствии она заведует отделом истории казахской литературы (1987-2000) и является главным научным сотрудником (2000-2002).

В 1971 году Ш.К. Сатпаева успешно защищает диссертацию «Казахско-европейские литературные связи ХIХ и первой половины ХХ века» на соискание ученой степени доктора филологических наук. В этом же году издан уникальный сборник «Казахская литература в оценке зарубежной критики», первый в области рецептивной эстетики, раскрывающий восприятие казахской литературы за рубежом. Ученым-литературоведом определены концепции развития и исследования истории казахской литературы древнего периода и XV-XVIII веков. Ш.К. Сатпаева – автор книг «Әдеби байланыстар» («Литературные связи»), «Өрнекті өріс» («Талантливая поросль»), «Казахско-европейские литературные связи ХIХ и первой половины ХХ века», «Казахская литература и Восток», «Чокан Валиханов – филолог», «Чокан Валиханов и русская литература», «Шакарим Кудайбердиев», исследований об Абае, М. Ауэзове, М. Дулатове, А. Байтурсынове, И. Алтынсарине, Т. Шевченко, Л. Толстом, С. Сейфуллине, Г. Плеханове и многих других.

Востребованы и важны монографии Ш.К. Сатпаевой, демонстрирующие выход казахской литературы к зарубежному читателю и раскрывающие оценку национальной литературы в научных изданиях и европейской прессе. Именно она уделяла большое внимание проблемам рецепции, восприятия конкретного художественного произведения или всего творческого наследия писателя, нередко – художественной литературы своего народа в инолитературной среде.

В мировом литературоведении последних лет появляется важнейшая тенденция сравнительного изучения восточных поэтологических систем, включающих сопоставление как европейской и восточной поэтик, так и восточных поэтик между собой. Данный том открывает монография Ш.К. Сатпаевой «Казахская литература и Восток. Из истории литературных связей», переиздаваемая по первому, академическому изданию 1982 года. Книга Ш.К. Сатпаевой «Казахская литература и Восток. Из истории литературных связей» была утверждена к печати Ученым советом Института литературы и искусства им.М.О.Ауэзова Академии наук Казахской ССР. Впоследствии переиздана по Программе Комитета информации и архивов Министерства культуры и информации Республики Казахстан и включена во второй том «Собраний сочинений Ш.К. Сатпаевой» в 5-ти томах / Отв. редактор и автор Предисловия - Б.Б. Мамраев (Астана: Елорда, 2007).

Изучение многовековых взаимоотношений казахской литературы с восточными выявляет ее творческое отношение к произведениям мировой культуры. Задачей монографии «Казахская литература и Восток» (Из истории литературных связей) Ш.К. Сатпаева считала выяснение характера контактов и их значения для развития казахского национального художественного слова.

Актуальность книги была обусловлена, по мнению Ш.К. Сатпаевой, тем, что «до сих пор не изучены в сравнительно-типологическом плане общие для тюркоязычных народов памятники. Многие материалы на арабском, персидском языках не введены в научный обиход. Не исследована трансформация в казахском фольклоре и литературе сюжетов и образов крупнейших памятников восточной литературы. Не стали предметом специального рассмотрения особенности вхождения классической поэзии Востока в духовную жизнь казахов. Произведения казахских поэтов и писателей, где отражены исторические взаимоотношения народов восточного региона, состояние живых многогранных связей современной казахской литературы с литературами народов мира, в том числе народов Востока, значение этих явлений в историко-литературном процессе, в духовном взаимообогащении народов и многие другие вопросы все еще остаются вне поля зрения литературоведов». Литературовед-компаративист не претендует на полное освещение всех вопросов, касающихся многообразных связей казахской литературы с литературами стран Востока. В том или ином аспекте о них писали М. Ауэзов, А. Маргулан, С. Муканов, Г. Мусрепов, А. Тажибаев, М. Сильченко, М. Каратаев, К. Жумалиев, Е. Исмаилов, И. Дюсенбаев, Н. Смирнова, Е. Лизунова, С. Кирабаев, З. Ахметов, Р. Бердибаев и другие.

Ш.К. Сатпаева останавливается в монографии на конкретных аспектах избранной темы, внимательно исследуя бытование восточных сюжетов в казахском народном творчестве (дастаны), в поэмах Абая, изучает современную прозу о зарубежном Востоке, раскрывает участие казахских поэтов и писателей в движении солидарности писателей стран Азии и Африки. Это обусловило композицию книги, включающую 6 глав: «Шах-наме» Фирдоуси на казахской почве; Казахские дастаны на восточные сюжеты; Поэмы Абая Кунанбаева; О классической поэзии Востока; Тема зарубежного Востока в казахской советской прозе; Участие казахских литераторов в движении солидарности. Объект изучения - «Шах-наме» Фирдоуси, «Панчатантра», «Калила и Димна», «Тысяча и одна ночь», произведения Саади, Джами, Хафиза, Низами, Навои. Особое внимание уделено специфике их освоения казахской литературой, идейно-художественным особенностям дастанов на восточные сюжеты и их связи с восточными источниками.

Сравнивая произведения, созданные в разное время и принадлежащие разным национальным литературам, написанные об одном герое (Александр Македонский, Искандер, Искандер-Зулкарнайн (двурогий), Ескандер), Ш.К. Сатпаева выявляла эволюцию образа героя и доказывала, что И. Алтынсарин в «Наставлении» вносит свежую струю в трактовку образа правителя, отличную от образа идеального правителя и мудрого царя в произведениях Фирдоуси, Низами и Навои. Тенденцию критического отношения к образу Искандера продолжил в одноименной поэме Абай, который стремился увидеть реального, исторического Александра. Блестящее филологическое образование Ш. К. Сатпаевой, тонкое, глубоко прочувствованное владение казахским и русским словом позволили ей значительно обогатить в Казахстане науку о художественном переводе на основе конкретного анализа художественного текста оригинала и переводного произведения.

Всесторонне проанализировав наиболее характерные проблемы сравнительного литературоведения - мировые сюжеты, интертекстуальность, рецепция образа «другого», проблемы художественного перевода, литературы путешествий и другие, Ш.К. Сатпаева подтверждает, что казахский народ не просто механически заимствовал и переносил произведения восточной литературы на казахскую почву. Творческое отношение к инонациональным произведениям всегда было определяющим. Национальная эпическая традиция ярко выступает в казахских поэтических переложениях «Шах-наме» и в создании в казахском фольклоре и литературе произведений на заимствованные восточные мотивы, темы, сюжеты – «Бозжигит», «Тахир и Зухра», «Сейфульмалик», «Мунлык – Зарлык», «Жусуп – Зылиха». Литературовед сопоставляет дастаны «Бозжигит», «Сейфульмалик», «Жусуп-Зылиха», «Мунлык-Зарлык», «Тахир-Зухра» с вариантами среднеазиатских литератур.

Традицию творческого отношения к произведениям мировой литературы в XIX веке продолжил, развил и обогатил Абай Кунанбаев. «Отдавая дань распространенной на Востоке традиции «назира», - пишет Ш.К. Сатпаева, - творческого отклика на произведения предшественников, Абай начинает преодолевать эту традицию. Сохранив подлинный дух и смысл восточных поэм и сюжетов, он вносит в них новое содержание, дает им новую трактовку. Его поэма «Искандер» - пример обогащения восточного сюжета новым содержанием в такой мере, какая позволяет говорить об оригинальном поэтическом произведении, где сплавлены традиции нескольких культур». Восточный фольклор при создании «Масгута» помог Абаю показать своим современникам, как опасно быть глухим к голосу разума.

Тема зарубежного Востока в казахской литературе раскрыта Ш.К. Сатпаевой на богатейшем материале. Индия стала особенно близка казахстанскому читателю благодаря произведениям М. Ауэзова, Т. Ахтанова, А. Алимжанова, А. Шарипова, Дж. Молдагалиева об этой удивительной стране. С неизменным интересом современные исследователи прочтут в книге Ш.К. Сатпаевой о том, как знакомился с Индией еще в годы своей учебы в Ленинградском университете и аспирантуре М.О. Ауэзов. В своих исследованиях М.О. Ауэзов неоднократно подчеркивал мысль о том, что великие творения «Махабхарата», «Рамаяна», «Калила и Димна» были не только известны на казахской земле. На их мотивы были сложены поэтические произведения.

Будучи председателем Казахского отделения Общества советско-индийской дружбы, М.О. Ауэзов одним из первых казахских писателей побывал в Индии. «Великую страну, страну друзей», «бесподобную Индию» он посетил дважды: в 1955 году в составе делегации советской культуры во главе с А. Сурковым и в 1961 году, являясь делегатом III Международного конгресса в защиту мира и выступив в Дели с большой речью о Тагоре. Шамшиябану Канышевна бережно обобщает все факты, анализирует очерк «Мушайра», предисловие к сборнику «Поэты Азии и Африки», статью «Гений Тагора» и другие.

По идейно-художественным достоинствам путевые «Очерки об Индии» М.О. Ауэзова, впоследствии названные «Моя Индия», в которых дается «цельная картина древней страны с ее тенями и светом, с ее прошлым, настоящим и будущим», Ш.К. Сатпаева ставит в один ряд с лучшими произведениями об этой стране. Ученый-компаративист раскрывает богатство тематики и проблематики книги М.О. Ауэзова, показывающего Индию как страну социальных контрастов, анализирует поэтику очерков с органично включенными в ткань повествования народными легендами, преданиями, занимательными сценами из «Махабхараты», «Рамаяны» и «Панчатантры». Особенно ценны очерки М.О. Ауэзова «Моя Индия» высказываниями писателя и литературоведа о взаимоотношениях культур, мировых связях и взаимовлиянии культур Египта, Греции, Рима, Индии. Он находит немало общих черт во фресках Аджанты и итальянских художников Боттичелли, Микеланджело. «В глубокое раздумье приводит писателя, -читаем у Ш.К. Сатпаевой, - искусство Древней Греции и Рима и их влияние на развитие искусства народов почти всего мира. Если бы появилось исследование о влиянии античной культуры и литературы эпохи Возрождения на духовное развитие народов мира, то определенное место в нем заняла бы и казахская культура, «эллинистические элементы» в которой были впервые обнаружены самим М.О. Ауэзовым». Важны размышления М.О. Ауэзова об азиатском Ренессансе, о связях и взаимовлиянии культур стран Ближнего и Среднего Востока.

Только в диалоге культур и литератур обогащаются художественные миры признанных мастеров слова разных стран мира. В этом Ш.К. Сатпаева была уверена глубоко, как и в важнейшей отличительной особенности развития родной литературы: «В своем движении и развитии казахская литература сумела установить отношения с многочисленными восточными литературами, при этом она не «растворялась» в этих связях, а гордо шла наравне с другими, сохраняя свою самобытность и устанавливая критическое отношение к ним».

Диалог Востока и Запада оказывает разновекторное и многоаспектное влияние на литературный процесс евразийских государств. Широко известен в Казахстане и в странах зарубежья Герольд Карлович Бельгер (1934) — прозаик, переводчик, публицист, эссеист, литературный критик, литературовед, исследователь литературы российских немцев. Писатель творит на трех языках: немецком, казахском и русском. Рос в казахском ауле на берегу Есиля, окончил казахскую школу, литературный факультет (русско-казахское отделение) Казахского педагогического института им. Абая и аспирантуру КазПИ. Преподавал русский язык и литературу в казахской средней школе села Байкадам. Сформировался как писатель на стыке трёх культур: казахской, немецкой и русской. Председатель Совета по немецкой литературе при Союзе писателей Казахстана.

Автор 50 книг и 1800 публикаций на русском, казахском, немецком языках. Лауреат премии Союза писателей Казахстана им. Беимбета Майлина (1988), заслуженный работник культуры Казахстана (1987), лауреат Президентской премии мира и духовного согласия (1992), лауреат Казахского ПЕН-клуба (1996), лауреат Независимой премии «Тарлан» (2002), лауреат высшей журналистской премии «Алтын Самрук» («Золотой Грифон») — 2007 и др.

Творчество Г. Бельгера развивается в контексте мирового литературного процесса, художественно переплавляя традиции немецкой, русской и казахской литератур. Многое обусловлено евразийским мировосприятием писателя, что позволяет соединять восточные (азиатские) и западные (европейские) культурные традиции. Большую часть творческого пути Г. Бельгера три вида литературного творчества (переводческая деятельность, проза и публицистика) существовали параллельно. Сам писатель считает себя прежде всего переводчиком, потому что путь в большую литературу начался с художественного перевода (работа около года литературным сотрудником в отделе прозы журнала «Жулдыз», перевод трилогии А. Нурпеисова «Кровь и пот»). В его русской интерпретации предстало около двухсот произведений казахских прозаиков – романы, повести, очерки, статьи М. Ауэзова, Б. Майлина, Г. Мусрепова, Х. Есенжанова, А. Нурпеисова, А. Кекилбаева, Д. Досжана, А. Жубанова, Т. Нурмагамбетова, О. Сарсенбаева и других. Г. Бельгером переведено на русский язык свыше 20 произведений немецких писателей второй половины ХХ века: повести и рассказы А. Реймгена, Э. Кончака, Н. Ваккер, В. Гейнца и т.д.

Проблемам художественного перевода Г. Бельгер всегда уделяет особое значение. Масштабность звучания и своеобразная композиция характеризуют «Тихие беседы на шумных перекрёстках», «Казахское слово» и т.д. Точные критические выводы и обоснованные прогнозы на будущее отличают критику и публицистику Г. Бельгера, авторитетного специалиста и автора исследований по проблемам художественного перевода («Гёте и Абай», «Мотивы трёх струн», «Этюды о переводах Ильяса Джансугурова», «След слова», «Лики слова», «Ода переводу», «Казахское слово», «Записки старого толмача» и т.д.). В то же время тревога за судьбу казахского аула, где он вырос и окончил среднюю школу, — характерная черта эпических повествований. Разлад в доме, ауле, в себе самом — такова главная тематика и проблематика последних по времени создания произведений, в которых романное мышление выступает определяющим.

Его проза эволюционирует от лаконичных новеллистических форм до развёрнутого повествования, от жизненного факта — к истории судьбы. Автобиографическое начало пронизывает всё творчество писателя. Идея нравственной памяти, сопричастности каждой отдельной личности судьбам всего народа — ведущая в романах «Дом скитальца», «Туюк су», «Разлад», «Зов». Дом скитальца — это его память. Концепты родины, памяти, дома, дороги — сквозные в его богатейшем и разнообразном наследии. В романах «Дом скитальца» и «Туюк су» сходятся воедино главные темы творчества Г. Бельгера. Многоплановые произведения, с разветвлёнными сюжетными линиями, обладающие стройной композицией, подводят своеобразный итог разрабатываемым ранее темам, поднимая на новый уровень художественного обобщения. В них отражены целые пласты народной истории: репрессии, война, трудовая армия, послевоенное время и современная действительность.

Множество актуальных вопросов ставит в романе «Туюк су» Г. Бельгер. Так кто же он, главный герой романа — бывший спецпереселенец, поздний возвращенец: «Человек без родины? Скиталец с нескладной судьбой? Где тот уголок земли, где утешится и утишится его душа? Нет ответа…». Главный герой романа «Зов» размышляет о том, что такое литература. Безусловно, эти раздумья отражают точку зрения самого автора, всю жизнь посвятившего служению слову. «Литература — это то, чем болит душа, чем болит общество, это тот самый коржун людских бед, который литератор добровольно взвалил себе на плечи. Это клубок неразрешимых проблем. Это сплошные несчастья, которые ты тщетно пытаешься развеять, развести руками. Это опять-таки напрасные потуги разбудить человека в человеке, разбудить его ум и сердце, сделать его благородным, сердобольным. Разве объяснишь, что такое душа, мечта, любовь, жизнь, небесный свет? Всё это и есть литература». Её Величеству Литературе и Художественному Слову, укрепляющему взаимопонимание людей, толерантность и проникновение культур, вот уже более полувека служит Герольд Бельгер, тонкий прозаик, страстный публицист, чуткий переводчик, творчество которого — ярчайшее явление в современной мировой литературе.

В данный том включен очерк-эссе Г.К. Бельгера «Гёте и Абай», публикуемый по изданию «Герольд Бельгер. Земные избранники (Гёте. Абай). Литературно-критические очерки-эссе» (Алматы: Жазушы, 1995). Жанр этюда-эссе в предисловии «Через века и расстояния» А. Нурпеисов определяет как «поэтический», подчеркивая, что Герольд Бельгер «к теме духовной близости, духовного родства разноязыких художников слова издавна питает особое пристрастие. В творчестве больших поэтов он ищет и находит не просто перекличку каких-то идей, тем и сюжетов, очевидную взаимосвязь и взаимовлияние, но и священную общность духа, общность неких единых корней-формул, выражающих всечеловеческое братство, извечное и естественное стремление к единству».

Истоки увлечения этой темой уходят в студенческие годы. В 1954 году Г. Бельгер поступил в Казахский педагогический институт имени Абая. «Моим триязычием сразу заинтересовался профессор – тюрколог Сарсен Аманжолов», - вспоминает Г. Бельгер. - Именно он увлек глубоким изучением языков, «заразил сопоставительной грамматикой, научил чувствовать красоту, вес, звук и вид слова». Темой курсовой работы двадцатилетнего студента стала «Ночная песнь странника» Гёте в переводах Лермонтова и Абая, вызвавшая неподдельный интерес исследователя, желание постичь суть, осмыслить, понять поэтов, выразивших дух своего народа. Спустя сорок лет, к 150-летию со дня рождения казахского классика, курсовая завершилась книгой «Земные избранники (Гёте. Абай). Литературно-критические очерки-эссе», в которую вошли почти все работы писателя, посвященные творчеству Абая и Гёте. Включены они и в «Избранные сочинения Г. Бельгера», том 7 (Алматы: Балалар әдебиеті, 2011).

Лейтмотивом очерка-эссе «Гёте и Абай» является признание автора: «Странно, но мне кажется, что я чувствую Абая… Полагаю, что чувствовать чье-либо творчество – несомненно, объемнее и значительнее, чем понимать… Почувствовать, то есть, воспринимать через сердце, через душу – очень непросто. Это как любовь, как дар: либо они есть, либо – нет». Г. Бельгер пишет о гармонии духа, целостном восприятии поэзии, перекличке муз, прослеживая ярко, образно, убедительно и доказательно магическую нить духовной близости и единения гениев. Раскрывает генезис поэтов, некоторые схожести, очевидные параллели внешней биографии. Анализируя метрику и строфику поэзии, доказывает графическую, структурную близость строфики и ритмики. Предвидит научные открытия на перекрестке двух магистральных путей – «Гёте и Восток» и «Абай и Запад», подчеркивая особо: «… Как Гёте, так и Абай – явления, отнюдь не ограничивающиеся определенными рамками времени. Они никогда не в прошлом. Они всегда современники своих потомков. В этом их величие и бессмертие… Оба страстно устремлены в будущее, и в этом их сущность и общность».

Перекликаются взгляды на творчество и назначение поэта. Много общего в пейзажной, философской и любовной лирике Гёте и Абая. Г. Бельгер исследует философско-эстетическое созвучие мировосприятия духовных гигантов немецкого и казахского народов, потому что «эти титаны обладали даром говорить поэтично и философски о том, что не может не волновать человека со зрячим оком в душе, что не может не трогать каждое новое поколение…» Гёте и Абай – земные избранники. Концентрация всечеловеческой духовности.

Трогательны картины военного детства в финальных строках очерка-эссе. В крохотном ауле на берегу Ишима будущий прозаик-эссеист учит стихотворение Абая «Зима». А рядом мама, баюкая сестренку, напевает «Полевую розочку». Стихотворение Гёте стало около двухсот лет назад немецкой народной песней. Абай и Гёте входят в жизнь Г. Бельгера. «Вершины поэзии. Великие спутники бытия. Наставники и утешители. … Зрячее око души».

В завершающих данный том исследованиях Ш.Р. Елеукенова и Н.С. Ровенского проблема евразийства рассматривается в историко-литературном аспекте на обширном материале художественных произведений русской литературы ХVIII – ХХ веков. Известный ученый, писатель, критик, педагог, журналист, переводчик, лауреат Государственной премии РК Шериаздан Рустемович Елеукенов (1929) окончил факультет журналистики КазГУ (1951), работал литсотрудником, заведующим отделом областной газеты «Коммунизм туы». В 1959–1963 годы - старший преподаватель кафедры журналистики КазГУ им.С.М. Кирова. В 1966 г. окончил Академию общественных наук при ЦК КПСС по специальности литературоведение с защитой диссертации «Казахский роман и современность» на соискание ученой степени кандидата филологических наук. В 1967 г. Ш.Р. Елеукенова пригласили на работу в отдел пропаганды и агитации ЦК Компартии Казахстана. В 1971–1986 гг. возглавлял Государственный комитет Казахской ССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Как председатель Госкомиздата республики, Ш.Р. Елеукенов участвовал в организации и проведении V конференции писателей стран Азии и Африки и симпозиума ЮНЕСКО в Алма-Ате, в московских международных выставках-ярмарках (1975–1985), возглавлял делегацию Госкомиздата СССР в рамках проведения Дней советской литературы в Польше, международных выставках-ярмарках в Софии.

В 1986-1988 гг. – директор Института литературы и искусства им.М.О.Ауэзова. Впоследствии заведующий отделом русской литературы Казахстана, отделом литературных связей, мировой литературы и международных связей, главный научный сотрудник ИЛИ им.М.О.Ауэзова МОН РК. В 1989 г. защитил диссертацию «Идейно-эстетическое и жанровое своебразие казахского романа» на соискание ученой степени доктора филологических наук в Институте мировой литературы им. М. Горького (Москва). Ш.Р. Елеукенов внес значительный вклад в ликвидацию «белых пятен» в национальной литературе и искусстве. Его перу принадлежат очерки-исследования, посвященные Ш. Кудайбердиеву, М. Жумабаеву, А. Байтурсынову, М. Дулатову, Ж. Аймаутову в сборнике «Жана жолдан. С новой строки» (1989). Выдвинув идею создания новой десятитомной истории казахской литературы и войдя в состав редколлегии, Ш.Р. Елеукенов стал автором ряда разделов изданных томов и ответственным редактором десятого тома, посвященного литературе периода независимости.

Широко известны работы Ш.Р. Елеукенова «Газетные жанры» (в соавторстве, 1964), учебники «Кітаптану негіздері» («Основы книговедения», 1997), «История казахской книги» (в соавторстве, 1999), «Казахский роман и современность» (1968), «Замандас парасаты» (1977), «От фольклора до романа-эпопеи» (1987) и другие. Литературовед с позиций нового времени дает научную разработку проблем истории и теории казахской литературы в работах «Адебиет – улт тагдыры» (1997), «Ғасырмен сырласу» (2004), «Қазақ әдебиеті тауелсіздік кезенінде» (2006), «Тауелсіздік биігінен» (2007). В книге «Казахский роман и современность» (1968) Ш.Р. Елеукенов определяет путь развития казахского литературоведения от конкретно-эмпирических изысканий к теоретическим, обобщающим исследованиям, раскрывает художественную концепцию романа, называя его универсальным жанром.

В монографии «От фольклора до романа-эпопеи» (1987) взаимодействие фольклора и романа рассматривается как процесс непрерывный, происходивший с большей или меньшей интенсивностью в разное время: «Казахский роман берет свое начало от эпоса, который устремлен к целостному охвату жизни, исторического события… Своеобразие казахского романа состоит в том, что его формирование шло через фольклор, устную и письменную литературу, в которой ведущую роль играла поэзия». Казахский мифологический эпос не просто был «способом познания окружающего мира номадом, но проникал в его душу и сердце, закладывая прекрасные народные традиции, создавая нравственный мир последующих поколений».

Особая страница творчества Ш.Р. Елеукенова – магжановедение. Его перу принадлежит монография «Магжан» (1995), за которую он удостоен Государственной премии РК. Ученым подготовлено третье издание классического труда М. Жумабаева «Педагогика». Высокий профессионализм литературоведа проявился в умении творчески работать в больших авторских коллективах при выпуске серийных и тематических изданий - «Уақыт және қаламгер», «Писатель и время», «Воспитание культуры межнациональных отношений», «Мухтар Ауэзов и современная литература», «На земле Абая и Джамбула», «Мухтар Ауәзов тағлымы», «Абай және қазіргі заман» и других. Под его редакцией вышли в свет «Творчество русских писателей Казахстана» (1992), «Евразийский талисман» (1996), «Международные связи казахской литературы в период независимости» (2008).

В книге «Казахская литература: новое прочтение» (2007) Ш.Р. Елеукенов говорит о современном литературном процессе и национальной прозе, в которой нашли отражение новые явления в жизни казахстанского общества. Основные тенденции развития исторического романа ХХI века прослежены им в разделе монографии «ХХІ ғасырдағы қазақ әдебиеті (2001-2011)» и в книге «Интеграционные процессы и казахская литература» (Алматы, 2011). Ш.Р. Елеукенов пишет о новой литературе нового Казахстана: «Новые типы казахских романов следуют истине: без «вчера» не может быть «завтра». Да и «сегодня» - тоже. Время, в контакте с которым написаны казахские исторические романы, - нынешний независимый Казахстан». В коллективной монографии «Новейшая зарубежная литература», ставшей лауреатом конкурса «Научная книга – 2012» (Москва, Международная ассоциация Национальных академий наук СНГ), Ш.Р. Елеукеновым опубликован раздел о современной литературе Кыргызстана.

Ученый – неутомимый пропагандист евразийской идеи, инициатор объединения творческих усилий интеллигенции европейских и азиатских стран. Научный сборник «Евразийский талисман», в котором концепция евразийства рассмотрена в единстве с психологией творчества, открывается одноименной статьей Ш.Р. Елеукенова о литературных истоках евразийства. Статья Ш.Р. Елеукенова «Евразийский талисман. О литературных истоках движения» в данном томе, как и последующие статьи Н.С. Ровенского, печатаются по сборнику «Евразийский талисман» (Алматы: Бiлiм, 1996). Статья Ш.Р. Елеукенова написана на большом фактологическом материале. Ее автор стремится «наметить контуры исследования, обозреть, как это все сложилось в прошлом, как в художественной литературе формировалось наше духовное родство, так сближающее народы России и Казахстана».

Предпринятый экскурс в прошлое имеет целью «отыскать глубинные корни явления». Культура евразийцев очерчена пределами России – Евразии. В статье обстоятельно проанализированы труды по евразийству Н.С. Трубецкого, Н. Рязановского. Связи казахского и русского народов освящены именами императрицы Екатерины Второй, Державина, Пушкина и Абая, Достоевского и Ч. Валиханова, Потанина и А. Байтурсынова, Блока, Мережковского, Бальмонта, А. Толстого, В. Брюсова, М. Жумабаева, Г. Гребенщикова и многих других.

Евразийство возрождается в художественной литературе. Например, Нурпеисов - уроженец Центральной Азии. Но в прозе его много от европейского романа. Морис Симашко, европеец, одессит, писал на темы Востока, предельное обнажая истоки «идеологических экстремистских крайностей, в частности, религиозного фундаментализма с его идеей массового, в том числе государственного терроризма, который уже полвека сотрясает Ближний и Средний Восток. По стилю же Симашко остается европейским писателем. Французская критика в нем видит последователя эзотериста Ремизова или Булгакова, которые (под воздействием Фрейда) даже в ярком свете искали признаки надвигающейся тени», - считает Ш.Р. Елеукенов.

В «Евразийском талисмане» нашла свое воплощение давно назревшая необходимость «сопоставительного анализа азиатской и европейской рецепций» (В. Бадиков). Идея сотрудничества, дружбы славян и туранцев пронизывает русскую и казахскую литературу. «Она служит как бы талисманом, приносящим на эту землю мир и спокойствие, а значит – и счастье. Поэтому ее определение звучит более чем конкретно: евразийский талисман», - завершает свое исследование Ш.Р. Елеукенов.

Критик и литературовед Николай Степанович Ровенский (1926-1995) - яркий представитель поколения 60-х годов ХХ века. Н. Ровенский владел редкостным литературным вкусом (С. Санбаев) и литературным талантом (В. Бадиков). Труды Н. Ровенского – в одном ряду с научными исследованиями теоретических проблем взаимосвязей литератур стран Востока и Запада, России и Казахстана, национальных литератур Казахстана. Размышления о высоком гражданском назначении критики, объективности, эстетическом уровне произведений и глубине анализа звучат со страниц книг «День и песня» (1961), «Талант и провинциальность» (1966), «Назначить себе высоту» (1973), «Читая и перечитывая» (1976), «Портреты» (1983), «Совпадение» (1986) и других, ставших неотъемлемой частью казахстанского литературоведения. Н. Ровенский был уверен в том, что русский писатель в национальной республике «обладает тем дополнительным преимуществом, что может свободно пересекать этнографическую границу и становиться обладателем ценнейших знаний, новых, ярких и поэтических образов».

Родился Николай Степанович 18 октября 1926 года в селе Ново-Шипуново Краснощековского района Алтайского края. Закончил Алма-Атинский техникум железнодорожного транспорта (1947), филологический факультет Казахского государственного университета (1953). Заведовал отделом критики журнала «Советский Казахстан» (ныне -«Простор») под руководством И. Шухова и редакцией русской литературы издательства «Жазушы». Литературный консультант Союза писателей Казахстана, старший научный сотрудник Института литературы и искусства им.М.О.Ауэзова (1991-1995). Редактор монографических изданий М. Базарбаева, Р. Нургали, А. Алимжанова, О. Сулейменова и др. Перевел с казахского произведения Б. Майлина, С. Муканова, У. Канахина, книги Р. Нургалиева, А. Нуркатова, А. Байтанаева и др.

В 1994 году Н.С. Ровенский защитил диссертацию «Концепция личности в литературе Казахстана 60-70-х годов» на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Был ответственным за выпуск литературно-критических очерков «Творчество русских писателей Казахстана» (1992). Подготовил к печати книгу М. Базарбаева «Казахская поэзия: художественные искания (к традициям Абая)».

Две последние статьи Н. Ровенского в сборнике «Евразийский талисман» были посвящены евразийству. Первая - «Евразийская основа славяно-тюркского дуализма в русской литературе» открывается размышлением: «От истории никуда не денешься, у нее несокрушимый запас прочности». Неторопливый, раздумчивый стиль. Автор статьи опровергает разные теории, концепции, гипотезы, изучая основные исследования Л.Н. Гумилева, в которых даны географические, социально-исторические характеристики Евразии – «Из истории Евразии», «Ритмы Евразии», «Киевская Русь и Великая степь». Исходя из трудов Л.Н. Гумилева, Н.С. Трубецкого, В.О. Ключевского в сборнике «Пути Евразии» (Москва, 1992), критик переходит к произведениям художественной литературы: «Русская наука, и тем более русская культура, характерны именно своей чуткостью, отзывчивостью на степной импульс национального бытия... Русские евразийцы оставили богатое научное и культурное наследие именно в пользу степной, азиатской доминанты России». Это «На поле Куликовом» А. Блока, «Панмонголизм» В. Соловьева, «В орде» И. Бунина, стихотворения В. Хлебникова и др.

Н. Ровенский обосновывает свое обращение к евразийству. Во-первых, история тюрков-кипчаков долгое время протекала и состоялась внутри общероссийской истории. Во-вторых, евразийство дает возможность нового прочтения многих сочинений русской литературы и позволяет обнаружить дополнительные корни, питавшие «ее гуманизм и вселенскую отзывчивость». Критик находит такие примеры в национально «чистых» страницах русской поэзии и прозы, в которых евразийство обнаруживается в самых неожиданных местах. В свете евразийства по-новому прочитываются рассказы А.П. Чехова «В ссылке» и И.А. Бунина «Темир-Аксак-Хан».

Об истинно евразийском характере М.М. Пришвина свидетельствует широта его интересов - от севера России, Олонецкой губернии до жарких степей Казахстана, от пасмурных лесов и равнин Сибири до дебрей Уссурийского края. Мощные пласты евразийства в прозе М. Пришвина «щедро выходят на поверхность из недалеких глубин». М. Пришвин выступает на стороне коренных жителей степи, за сохранение кочевого образа жизни. Новый виток темы евразийства в творчестве М. Пришвина - сердцем писателя постигнутая и исторически ему близкая душа кочевника в повести «Черный Араб», которую Н. Ровенский считает событием в русской литературе. На степном материале созданы прекрасные легенды Д.Н. Мамина-Сибиряка «Баймаган» и «Лебедь Хантыгая».

К писателям - противникам теории евразийства критик относит П.И. Мельникова-Печерского. В повести Н.С. Лескова «Очарованный странник», в отличие от произведений В. Даля, М. Пришвина, Г. Гребенщикова, А. Новоселова, нет объективной картины жизни степняков. Весом и значим вклад в евразийство Г.Н. Потанина, который с увлечением и любовью собирал легенды, сказки и верования различных народов Азии, сопоставлял варианты однородных сюжетов у разных народов, «доискиваясь их внутренней связи и единства идеи, и приходил к интересным заключениям о духовном родстве европейских и азиатских народов, в частности, о единстве средневекового эпоса Европы с восточноордынским и о влиянии последнего на первый».

Н. Ровенский обобщает труды философов, историков, фольклористов Н. Трубецкого, Г. Федотова, И. Ильина, П. Савицкого, Г. Вернадского, И. Гаспринского, Л. Гумилева, А. Кивы по евразийству: «Слова «Туран», «туркизм», «туранизм», «отечество пространства туранизма» были внятны всей русской геополитической и философской традиции первой половины XX века». В последней статье Н.С. Ровенского «Единое русско-казахское поле. О казахских повестях В. Даля» из всего обширного наследия писателя критик выделяет произведения на казахскую тему. В биографии, судьбе и в творчестве В.И. Даля, который почувствовал и сумел раскрыть «микрокосм бытия иного народа», всё переплетено теснейшим образом: «И потому так дорог для литературы писатель, который не просто изображает новый жизненный материал, но и знакомит народы друг с другом, сближает их, открывая два главных начала - общечеловеческое и национальное, конкретно-историческое, величины постоянные и переменные...»

В статье Н. Ровенского содержится небольшое отступление, но оно очень важно, ибо характеризует В. Даля как человека твердого в своих убеждениях. В июне 1837 года чиновник особых поручений при Оренбургском военном губернаторе В.И. Даль сопровождает из Оренбурга в Уральск В.И. Жуковского. Известный русский поэт совершал с наследником (будущим царем Александром II) путешествие по стране. Поэт-романтик очарован поэтическими богатствами казахского народного творчества и просит Даля записать несколько народных преданий для сюжетов новых романтических баллад или поэм. В. Даль не выполнил просьбу поэта, почтительно и твердо отстаивая свою позицию в этом вопросе. Долго размышлял, сомневался, но в письме от 30 мая 1838 года четко формулирует свое отношение к родной литературе. Цитата из письма В.И. Даля – В.А. Жуковскому весьма пространная, но очень важная. «Я обещал Вам основу для местных, здешних, дум и баллад… Я не забывал этого обещания, может быть, ни одного дня, со времени Вашего отбытия, а между тем обманул. Но дело вот в чем, рассудите меня сами: надобно дать рассказу цвет местности, надобно знать быт и жизнь народа, мелочные его отношения и обстоятельства, чтобы положить резкие тени и блески света; иначе труды Ваши наполовину пропадут; поэму можно назвать башкирскою, кайсакскою, уральскою, - но она, конечно, не будет ни то, ни другое, ни третье… Вашими стихами надобно обрабатывать только вещи, по содержанию ценные и яркие».

В.И. Даль постоянно выступал противником бесплодного, бесполезного, бутафорски-романтического истолкования казахского народного творчества. Повесть «Бикей и Мауляна» изумляет знанием быта и жизни казахов и занимает в творческом наследии писателя особое место.

Н. Ровенский комментирует и дополняет наблюдения и выводы В.И. Даля, который «не туманит глаза читателю, не подгоняет действительность под романтические штампы, показывает открывшуюся ему жестокую, вроде бы нежелательную, правду в соответствии с тогдашней исторической ступенью в жизни народа». В этом - его огромная заслуга перед будущим. На каждой странице произведения, согретого ровным и сильным светом духовности, - точнейшее наблюдение, подробность, обобщение, характеризующие образ жизни, нравственный уровень, нормы взаимоотношений степняков. В небольшой по объему повести В.И. Даль «сумел показать историческую ступень развития, нравы и обычаи, жизненную философию народа, нравственную высоту казахской женщины, айтыс, кыз-куу, поминки и праздники… Он искал подтверждения своей заветной мысли о необыкновенности и непредсказуемости человеческих возможностей и нашел его в казахской степи».

Н. Ровенский вступает в полемику с исследователем русско-казахских литературных связей - М.И. Фетисовым, который толковал повесть В.И. Даля по законам и нормам социалистического реализма. «Бикей и Мауляна» В. Даля воспринимается как послание в будущее, «как повесть-напутствие, в которой расставлены реалистические ориентиры. Это - обязательность конфликта из национальной жизни, воспроизведение быта, обычаев, психологии, философских представлений народа, осознание своего места на земле».

Н. Ровенский пишет о широте интересов В.И. Даля, создавшего очерки о болгарах и цыганах, узбеках и дагестанцах, башкирах и калмыках, зарисовки о народах Поволжья, Турции, Польши, Молдовы. В Оренбургском крае В.И. Даль сделал многое для развития русско-казахских отношений, стремился постичь душу казахского народа. Но это «эвристическая, пребывающая на поверхности причина писательской удачи. За ней же скрывается нечто иррациональное, уходящее в глубины прапамяти, вызывающее особенную заинтересованность в делах и жизни кочевых соседей. Объяснить это можно только концепцией евразийства, мощным и постоянным влиянием славяно-тюркского дуализма. Судьбы Руси и степи были переплетены изначально». Об этом - «Слово о полку Игореве», «Скифы» А. Блока, поэзия А. Ахматовой и многое другое.

Таким образом, мощное «облучение» В. Даля «русской культурой и экзистенцией в целом как бы включили в душе писателя безошибочную интуицию и духовные радары для полного, стереоскопического восприятия жизни казахского народа. И появились повести, полные боли, родственной горечи и надежды». Критик дает новое прочтение произведений В. Даля, М. Пришвина, Г. Гребенщикова, А. Новоселова, Н. Лескова и других русских писателей, раскрывая в них евразийские мотивы. Аналитичность взглядов, основательный теоретический уровень помогали ему видеть объективное и реальное место произведения и его автора в общем литературном процессе. Проблемы художественного перевода, концепция личности, стиль и мастерство писателя – важнейшие проблемы трудов Н. Ровенского.

Основным фактором культурно-исторического развития в ХХI веке выступает стремление национальных литератур к межкультурному диалогу и взаимодействию. Литературный процесс Казахстана продолжает на новом уровне диалог культур Востока и Запада, в основе которого лежит концепция евразийства. Современная гуманитарная мысль стремится стать школой понимания Другого (национального мира, художественной реальности, человека), что раздвигает границы познания и обогащает наши национальные культурные миры. Литературная классика, переосмысленная с новых позиций в контексте евразийства и вовлеченная в диалог культур, наполняется новым содержанием, открывается гранями, не исследованными ранее в аспекте межличностного диалога, диалога текстов и внутри текста, диалога героя и автора. Современный опыт структурализма и семиотики позволяет представить культуру как текст и интертекст, построенный на непрямых и дальних взаимосвязях явлений, мотивов, тем, литературных взаимодействий и влияний.

Безусловно, научная монография Ш.К. Сатпаевой «Казахская литература и Восток. Из истории литературных связей», очерк-эссе Г. Бельгера «Гёте и Абай», исследовательские статьи Ш.Р. Елеукенова «Евразийский талисман. О литературных истоках движения», Н.С. Ровенского «Евразийская основа славяно-тюркского дуализма в русской литературе» и «Единое русско-казахское поле. О казахских повестях В. Даля» представляют научную ценность и сегодня, подтверждая важность преемственности накопленного опыта в гуманитарной сфере. Они востребованы глубоким и всесторонним раскрытием внутренней эволюции национальных литературных процессов, обоюдной рецепции, ясной логикой изложения. Научный стиль переиздаваемых трудов известных ученых-компаративистов и литературных критиков Казахстана выдержан в русле классической терминологической традиции и характеризуется точным употреблением апробированных литературоведческих понятий, емко раскрывающих своеобразие исследуемых художественных произведений в контексте диалога литератур.

Научные комментарии к трудам Ш.К. Сатпаевой и Г.К. Бельгера подготовлены А.К. Машаковой, к статьям Ш.Р. Елеукенова и Н.С. Ровенского – А.Т. Калиаскаровой.

Диалог и полилог культур, осознание уникальности и неповторимости евразийской культуры в новом мире и создание условий для интеграции в мировую культуру – таков путь развития национальных литератур в ХХI веке, предначертанный в фундаментальных исследованиях отечественных литературоведов и критиков.

С. В. Ананьева

Ш. К. САТПАЕВА

КАЗАХСКАЯ ЛИТЕРАТУРА И ВОСТОК

(Из истории литературных связей)

ВВЕДЕНИЕ

Из глубины веков тянутся нити, связывающие культуру казахского народа с культурой других народов Востока. Географическое положение Казахстана — между Востоком и Западом, караванные пути, которыми была пересечена в далекие времена казахская земля, создавали благоприятные условия для общения. Много веков назад на нынешней территории Казахстана существовали города Отрар, Сайрам, Тараз, сохранившие следы высокой культуры.

По сведениям историков, Отрар возник еще в I в. до н. э. Столетия спустя он достиг большого расцвета. Это был крупный центр, через который проходила знаменитая караванная дорога — Великий шелковый путь. В Отраре была библиотека, которую, по преданию, основал великий ученый, философ и поэт, последователь Аристотеля и учитель Авиценны Абу Наср Мухаммад аль-Фараби. Современники утверждали, что по величине она уступала лишь знаменитой Александрийской библиотеке.

Иноземные захватчики разграбили и стерли с лица земли Отрар. Но есть предположение, что библиотека не погибла. Основание для него дают легенды. Одна из них говорит, что однажды казахский пастух гнал отару по берегу Сырдарьи. Пастушья собака, погнавшись за барсуком, который скрылся в большой норе на склоне песчаного холма, нырнула вслед за ним и вытащила необычную книгу в полуистлевшем кожаном переплете. Она оказалась книгой из библиотеки города Отрара. Случилось это в годы войны. Книга несколько лет хранилась в доме нашедшего ее человека, а затем затерялась при переезде.

Другая легенда рассказывает о хранителе отрарской библиотеки. В тяжелые дни, когда Отрар был осажден полчищами Чингисхана, хранитель библиотеки со своими помощниками перенес книги в тайное и надежное место, о котором не знал враг. Так желание народа несмотря ни на что видеть отрарские книги сохраненными породило легенду о тайнике, в котором укрыта знаменитая библиотека.

Предположение о существовании такого тайника поддерживают и свидетельства древних авторов о том, что в далекие времена под среднеазиатскими городами были прорыты подземные дороги, по которым жители уходили во время нашествия врагов. Еще «отец истории» Геродот, сообщая в одном из своих трудов о походах персидского царя Кира в глубь Средней Азии, писал, что местные жители уходили какими-то таинственными, не известными врагам дорогами. О загадочных подземных дорогах упоминается и в «Шах-наме» Фирдоуси: когда войска врагов осадили родной город одного из героев, он бежит из него подземной дорогой. Возможно, и под Отраром были когда-то тайные дороги, по которым люди перенесли книги в надежное убежище, и нашим ученым-археологам, успешно работающим над тайнами Отрара, удастся со временем найти и отрарскую библиотеку.

Отрар был родиной одного из величайших мыслителей древности, в свое время названного «Вторым Аристотелем», ученого-энциклопедиста Абу Насра Мухаммада аль-Фараби (ок. 870-950). В последние годы далекая от нас историческая эпоха аль-Фараби стала привлекать внимание художников слова, увидели свет произведения, в которых раскрывается пестрая картина взаимоотношений и взаимосвязей народов Востока.

Все эти хорошо известные факты приведены здесь для того, чтобы напомнить, что в далекие исторические времена древняя казахская земля была местом живого культурного общения между народами.

Монголо-татарское нашествие стерло следы взаимоотношений родов и племен, из которых образовался казахский народ. Сейчас трудно установить, как протекало между ними духовное общение. Ясно, что кочевая жизнь казахов с ее воинскими доблестями и удалью оказалась весьма восприимчивой и благоприятной средой для сохранения, бытования, передачи из уст в уста героических и романтических сказаний других — соседних и дальних — народов. Известно, что в богатом казахском фольклоре, где сконцентрирована вся духовная жизнь народа, сохранены многие следы его культурных связей с другими народами, и прежде всего с народами Востока.

Проследить эти связи, выяснить их характер и значение для развития казахского национального художественного слова — одна из задач данного исследования.

IX-XV вв. в истории Средней Азии, Ирана и Северо-Западной Индии — время расцвета гуманизма. Эта эпоха блистает именами ученых, историков, философов аль-Фараби, аль-Хорезми, Ибн-Сины, аль-Бируни, поэтов Рудаки, Фирдоуси, Хайяма, Насира Хосрова, Саади, Хафиза, Джами, Навои. Очевидно, к этому времени относится проникновение в казахскую степь восточных сюжетов — из арабской «Тысячи и одной ночи», индийских «Панчатантры» и «Рамаяны». Со времен Караханидов племенам, из которых впоследствии сформировался казахский народ, была известна «Шах-наме» Фирдоуси. Сейчас мы имеем громадный свод поэтических переложений «Шах-наме», где наряду с точными переводами последних лет есть более ранние вольные обработки и подражания. Казахи, которым были близки гуманистические и патриотические идеи Фирдоуси, принимали их за свои оригинальные произведения.

Фольклорная традиция донесла до нас дастаны «Атымтай хикаясы» (переложение одного из сюжетов «Тысячи и одной ночи»), «Абулхарис» (об Авиценне), «Кисса Бахрам» (о богатыре Бахраме и его возлюбленной Гуландам) и другие. Широкое хождение в народе идей, мотивов, образов, сюжетов восточных произведений вызвало появление самостоятельных произведений — дастанов и кисса, которые распространялись устно, затем, в более позднее время,— в рукописях, в дешевых печатных изданиях.

Н.И. Конрад в известной книге «Запад и Восток» пишет: «Не следует думать, что существует только две формы проникновения литературы одного народа в литературный мир другого народа — проникновение в подлиннике и в переводе. История мировых литературных связей свидетельствует о наличии других форм. Одна из таких форм — воспроизведение в творчестве писателей одного народа содержания и мотивов произведения, созданного писателем другого народа. Эта форма получила особое распространение в литературе Средней Азии, Ирана и Передней Азии в средние века»1.

Справедливость этих слов подтверждает и казахская литература.

Интересные встречи традиций обнаруживает большое число произведений, в которых перепеваются темы и сюжеты героических и лирико-бытовых поэм, легенд, сказаний многих народов Востока. Говоря о поэтах-книжниках, освоивших восточную эпическую культуру и в духе «назира» перепевающих темы и сюжеты произведений народов Востока, М.О. Ауэзов писал: «Сюда относятся перепевы ряда событий «Шах-наме», «Юсуфа и Зулейхи», «Шахмарана», огромного количества лирико-бытовых поэм, таких, как «Лейли и Меджнун», «Сейфуль-малик», «Бозжигит», «Зияда», «Шакир и Шакрат», «Мунлык и Зарлык», множество арабо-иранских сказочных тем, разработанных в виде остросюжетных поэм или народных романов, исторических хроник, жизнеописаний, притч, преданий»2.

Намеченные в фольклоре и развитые затем поэтами-книжниками связи казахского словесного искусства с литературой Востока в XIX в. начинают меняться и входят в новое русло. Здесь следует указать на значение таких факторов, как социально-экономическое развитие казахского общества, общероссийская ориентация, рост национального самосознания казахского народа, выдвижение из его среды выдающихся мыслителей, просветителей и художников слова Чокана Валиханова, Абая Кунанбаева, Ибрая Алтынсарина, развитие реалистической письменной литературы с утверждением в ней прогрессивного демократического направления.

Усилившийся в это время интерес России к Востоку, интенсивное научное изучение в русском обществе культуры, искусства, языка и литературы азиатских народов, увлечение русских писателей и поэтов восточной тематикой не могли не сказаться и в отношении национальных литератур к Востоку.

Значительный вклад в изучение стран Востока наряду с русскими учеными внес Ч.Ч. Валиханов. «Как блестящий метеор, промелькнул над нивой востоковедения Чокан Чингисович Валиханов. Русские ориенталисты единогласно признали в лице его феноменальное явление», — писал профессор Н.И. Веселовский3. В предисловии к английскому изданию трудов путешественников подчеркивалось, что «среди отчетов о путешествиях в Средней Азии, представленных здесь, выдающееся место принадлежит сообщениям капитана Валиханова о Джунгарии и Восточном Туркестане»4. Развитие в казахской литературе прогрессивного, демократического направления и критического реализма обусловило углубленное, критическое отношение ее к Востоку.

В общественной, просветительской и литературной деятельности И. Алтынсарина своеобразно преломлялись казахская национальная, прогрессивная русская и восточная культуры. И. Алтынсарин, как и Ч. Валиханов, выступал за ориентацию казахского народа на передовую, прогрессивную русскую культуру и следовал этому в своей практической деятельности. С одной стороны, И. Алтынсарина сильно волновали некоторые пагубные последствия влияния арабского мусульманского Востока на его родной народ. Он выступал против царской администрации, умышленно насаждавшей мусульманскую религию среди казахского населения. «Муллы, кроме особенного свойства набивать человеческие головы песками, портят их язык природный. В нашей стране муллинская порода распространяется в больших размерах; и их выживать из Орды нет никакой возможности, потому что всякое прикосновение к муллинской чести тотчас же сделает кафиром (вероотступником.— Ш. С.) ордынского начальства»5. Он надеялся, что воспитанники русско-казахских школ, пропитанные духом науки и здравого взгляда на вещи, повлияют и на весь народ6.

С другой стороны, Алтынсарин не мог не учитывать того, что устное творчество казахов было связано с фольклором Востока. Да и в его собственных литературных произведениях встречаются имена Гарун ар-Рашида, щедрого Атымтая, мудреца Лукпана из «Тысячи и одной ночи», Давида, Соломона, Якуба, Ильи из легенд, Александра Македонского, Наушеруана из восточных поэм. Ему принадлежит ряд рассказов на восточные сюжеты — «Индиец», «Мудрый судья», «Царица Силинши», «Глупый друг». Но «восточный материал» в творчестве И. Алтынсарина поставлен на службу просветительства — главного дела его жизни.

Классическая поэзия Востока была одним из источников, которые питали казахскую литературу. Великий поэт-мыслитель, основоположник казахской реалистической литературы Абай Кунанбаев с благоговением писал о Фирдоуси, Саади, Физули. В стиле восточной классической поэзии создан ряд его стихов и поэма «Искандер», в которой синтезированы традиции казахской национальной, восточной и русской культур. По мотивам «Тысячи и одной ночи» написаны романтические поэмы «Азим», «Масгут».

Творчество поэтов, так называемых «книжников», выступивших в конце XIX — начале XX в., было связано с пропагандой образцов восточной литературы, переводами, публикацией, созданием на восточные сюжеты и мотивы стихотворений и поэм. Так, например, поэту Жусупбеку Шайхулисламову в 90-х гг. XIX в. удалось издать в Петербурге, Уфе, Казани наряду с казахскими народными произведениями «Кыз-Жибек», «Айман — Шолпан», «Алпамыс», «Состязание Биржана и Сары», сочиненные им самим дастаны на восточные сюжеты — «Жусуп — Зылиха», «Шакир — Шакират», «Мунлык — Зарлык», «Даригакыз», «Салсал», «Заркум», «Кербаланын шоли» и т. д. Шади Жангиров сочинил на восточные темы дастаны «Қисса қырық уәзір», «Хикаят Орақ Күлше», «Камаруз заман», «Төрт дәруіш» и другие. Они обращали внимание на общечеловеческие черты памятников восточной литературы и, интерпретируя их на свой национальный лад, стремились довести их до казахских читателей и слушателей. В это время появились и казахские варианты восточных произведений, трансформированных в национальном духе.

Наибольшего развития традиционные восточные связи казахской литературы достигли в советское время. В далеком прошлом намеченные, периодами то усиливавшиеся, то исчезавшие, в советское время они постоянно и интенсивно развиваются, наполняются новым содержанием, приобретают новые формы, творческий и научный характер. Укрепились и международные связи казахской литературы. Опыт, художественные открытия казахской литературы рассматриваются ныне в системе мирового литературного процесса.

Накоплен обширный материал, рассказывающий о том, как воспринимали и рисовали «восточный мир» М. Ауэзов, С. Муканов, Г. Мусрепов, Т. Ахтанов, А. Тажибаев, Дж. Мулдагалиев, О. Сулейменов, А. Алимжанов, К. Идрисов, А. Шамкенов, чьи произведения о Востоке служат благородному делу взаимопонимания между народами. Свидетельством того, что лучшие произведения казахских писателей помогают делу взаимопознания восточных народов, было присуждение Ануару Алимжанову за его книгу «Сувенир из Отрара» и другие произведения об Индии премии имени Джавахарлала Неру.

Об интересе к творчеству видных поэтов и писателей Казахстана говорят как непосредственные контакты между художниками слова, так и растущее число переводов произведений казахских писателей на иностранные языки. В развитии связей казахской литературы с литературами народов мира большое значение имеет русский язык — язык-посредник, язык международного общения.

Общеизвестно значение движения солидарности писателей стран Азии и Африки в духовном взаимообогащении, взаимопонимании, сближении народов. В развитие этого движения внесла свой вклад советская литература. Активно и плодотворно участвовали в движении солидарности писателей стран Азии и Африки казахские литераторы. Они не раз бывали на конференциях писателей стран Азии в Дели (1956), Азии и Африки в Ташкенте (1958), Каире (1962), Бейруте (1967), Дели (1970), Алма-Ате (1973), Луанде (1978). Казахские писатели являются постоянными авторами международного журнала «Лотос». Казахская литература и развитие афроазиатского движения солидарности писателей — еще одна грань проблемы ее восточных связей.

Казахская литература и Восток — проблема многоаспектная и сложная. На необходимость изучения ее обращал внимание еще Ч.Ч. Валиханов, высказавший ряд суждений относительно трансформации некоторых сюжетов в казахских сказках. Восточные связи казахской литературы в том или ином аспекте затрагивались М. Ауэзовым, А. Маргуланом, С. Мукановым, Г. Мусреповым, А. Тажибаевым, М. Сильченко, М. Каратаевым, К. Джумалиевым, Е. Исмаиловым, И. Дюсенбаевым, Н. Смирновой, Е. Лизуновой, С. Кирабаевым, 3. Ахметовым, Р. Бердибаевым и другими исследователями.

В результате изучения этой проблемы установлено наличие разносторонних связей казахского фольклора и литературы с литературами стран Востока, сделана попытка систематизации собранного как в прошлом, так и в советское время большого фактического материала, часть которого вошла во второй том «Истории казахской литературы» (Алма-Ата, 1979), написан ряд статей о представителях восточной литературы. Несмотря на это, рассматриваемая тема относится к числу малоразработанных.

До сих пор не изучены в сравнительно-типологическом плане общие для тюркоязычных народов памятники. Многие материалы на арабском, персидском языках не введены в научный обиход. Не исследована трансформация в казахском фольклоре и литературе сюжетов и образов крупнейших памятников восточной литературы. Не стали предметом специального рассмотрения особенности вхождения классической поэзии Востока в духовную жизнь казахов. Произведения казахских поэтов и писателей, где отражены исторические взаимоотношения народов восточного региона, состояние живых многогранных связей современной казахской литературы с литературами народов мира, в том числе народов Востока, значение этих явлений в историко-литературном процессе, в духовном взаимообогащении народов и многие другие вопросы все еще остаются вне поля зрения литературоведов.

Восточные связи казахской литературы не были предметом и специального монографического исследования. Настоящая работа представляет собой попытку в какой-то мере восполнить этот пробел. Она не претендует на полное освещение всех вопросов, касающихся многообразных связей казахской литературы с восточной. Мы ограничились рассмотрением темы «Казахская литература и Восток», обратив внимание на такие ее аспекты: бытование восточных сюжетов в казахском народном творчестве (дастаны), в произведениях литературы (поэмы Абая Кунанбаева), современная проза о зарубежном Востоке, участие казахских поэтов и писателей в движении солидарности писателей стран Азии и Африки. Эти моменты, нам кажется, наиболее характерны для восточных связей казахской литературы, развитие которых стало одним из факторов обогащения ее идейно-художественного содержания.

Литература:

1 Конрад Н.И. Запад и Восток. – М., 1972, с. 324-325.

2 Ауэзов М. Собр. Соч.: В 5-ти т. – М., 1975, т. 5, с. 108-109.

3 Веселовский Н. Предисловие [к Сочинениям Ч. Ч. Валиханова]. – ЗРГО ОЭ, т. XXIX, с. 1.

4 Митчелл Д. и Р. Предисловие к английскому изданию трудов Валиханова, Венюкова и других русских путешественников по Центральной Азии. В кн.: Валиханов Ч. Ч. Собр. соч.: В 5-ти т. – Алма-Ата, 1968, т. 4, с. 597.

5 Алтынсарин И. Избр. произв. – Алма-Ата, 1957, с. 316.

6 Алтынсарин И. Избр. произв., с. 327.

Глава первая

«ШАХ-НАМЕ» ФИРДОУСИ НА КАЗАХСКОЙ ПОЧВЕ

В ряду великих творений человеческого духа — «Махабхараты» и «Рамаяны», «Илиады» и «Одиссеи» Гомера, «Божественной комедии» Данте и трагедий Шекспира — стоит и «Шах-наме» Фирдоуси (ок. 934-1020). За свою тысячелетнюю историю поэма «Шах-наме» вошла в духовную жизнь и культуру многих народов мира, ибо творение великого человеколюбца Фирдоуси близко и понятно всем.

Знакомство народов Средней Азии и Казахстана с «Шах-наме» («Книга царей») уходит в глубь веков. По мнению академика В. В. Бартольда, оно состоялось во времена Караханидов: «Караханиды находились под влиянием иранского эпоса»1. Именно тогда, когда поэма Фирдоуси «Шах-наме» была близка к завершению, Караханиды — предводители кочевых племен из Семиречья — завоевали Бухару — столицу персидских царей Саманидов (922 г.).

В знаменитой книге Юсуфа Баласагуни «Кутадгу-билиг» («Знание, дающее счастье») (1069), где воссоздана широкая панорама общественной жизни Караханидского государства в XI в., зафиксировано распространение некоторых частей «Шах-наме» в среде тюркоязычных народов и племен, упоминается ряд героев «Шах-наме» — Фаридун, Ануширван, Заххак и др. Не случайно «Кутадгу-билиг» получила название «тюркской "Шах-наме"»2.

Широкому распространению сюжетов и тем «Шах-наме» на обширной территории Казахстана и Средней Азии способствовало и то, что эта огромная стихотворная эпопея в 1218-1227 гг., то есть в эпоху Арабского халифата, была переведена на арабский язык прозой, удобной для пересказывания. Этот перевод является первым в истории переводов «Шах-наме». Идеи и образы «Шах-наме» глубоко укоренились в художественном сознании всех народов среднеазиатского региона. Недаром в письменных памятниках XV-XVIII вв. без всяких пояснений упоминаются имена героев «Шах-наме» Кей-Кавуса, Наримана, Дастана, Рустама, Фаридуна.

Поэма в стихах «Фатх-наме» («Книга победы» или «Книга о победе») Гулама Шади была написана на фарси по образцу «Шах-наме» Фирдоуси. Об обстоятельствах, которые побудили Шади взяться за написание «Фатх-наме», сообщается следующее: «В конце маджлиса, на котором Шади сочинил касыду, Мухаммад Шайбани-хан сетовал на то, что вот-де «Шах-наме» — это миф, что Рустам подвизался только в Иране, а он, Мухаммад Шайбани-хан прошел Иран и Туран, дошел до Рума, овладел Хиндустаном, его владения простерлись до Хотана. Следовало бы написать новые сочинения, описать его подвиги и затмить «Шах-наме» и героев этого сочинения... Султан указал старшему брату на Шади, как на лицо, которое могло бы успешно справиться с этой задачей, потому что

У него было много разнообразных стихов,

Все они были достойны слуха султана».

Встречающиеся в «Фатх-наме» имена персонажей «Шах-наме» служат средством гиперболизации и выражения пиетета:

«Ведь я, наконец, государь!

Что мне Рустам, Гударз и Асфандийар?

Что мне Хосров, Хакан и Бахрам Гур?

Всех их мощной рукою приведу к повиновению».

Таким был он с сотней бойцов3. (64)

«Мощью своих рук подобный

Рустаму во время битвы» (70).

В древней поэме упоминаются герои «Шах-наме» и далее:

Послал к нему быстро посланца [со словами]:

«О шах мира, сахибкиран,

Да повинуются тебе земля и время!

Фаридун и Кавус, и Кей тебе слуги». (71)

Ни Рустам, ни Гив, ни старый Гударз

Не участвовали в таком сражении с мечом и стрелой...

... Он выехал на ристалище верхом, как Рустам,

Слева от него — счастье, справа — победа. (77)

В некоторых памятниках образ Рустама служит символом бесстрашия, мужества. Например, в «Шейбани-наме» читаем: «Хотя войско хана и было по количеству людей малочисленным, но каждый на поле боя был Рустамом» (119). Рахш «блестящий» — кличка богатырского коня героя «Шах-наме» Рустама — упоминается, например, в сочинении «Бадай ал-Вакаи»: «...самый любимый и отважный брат Абд ар-Рашидхан, гарцуя на Рахше... соблаговолил сказать...» (183).

В «Тарихи Абулхаир-хани» встречаются такие сравнения: «равный славой Фаридуну», «Абулхаир-хан, море благодеяний и с характером Фаридуна, бросил взор милосердия и ласки на состояние войска, приказал, чтобы устроили пир радости и веселия...» (148-149).

Имя героя «Шах-наме» Кей-Кавуса, царя, положившего начало завоевательным устремлениям Ирана, можно встретить, например, на страницах «Шараф-наме-йы Шахи»: «Вслед за ними хан, величественный, как Кей-Кавус, могущественный, как гора, с великолепным войском изволил выступить в поход» (258). В этом же сочинении есть и такие сравнения: «Султан, славный, как Фаридун, могущественный, как Александр» (258). Или:

Те дела, которые он явил,

Не совершал ни Рустам, ни Асфандийар.

О, подобный Хосрову, чистый верой. (23)

Приведенные примеры свидетельствуют о том, что во времена, когда создавались эти произведения, герои «Шах-наме» были настолько популярны, что их имена употреблялись без пояснения. Эпопея была известна, видимо, в оригинале, иначе вряд ли так свободно, без искажений передавались бы имена ее героев на тюркских языках.

Интересно проследить жизнь героев «Шах-наме» в устном народном творчестве казахов. Имена Джамшида, Ануширвана, Рустема, Бахрама, Гурдафарида нередко встречаются в казахских сказках, айтысах, дастанах. Пример такой сказки — «Атымтай и Нашарван». В ней рассказывается о том, как два друга, один из которых — Атымтай — был щедрый, а другой — Нашарван — справедливый, жили в большой дружбе и согласии. Из зависти к такой крепкой дружбе шайтаны решили влезть в их души и сделать так, чтобы они питали друг к другу чувства вражды и ненависти. Через некоторое время они становятся непримиримыми врагами. Однажды вооруженный Атымтай, встретившись в поле с безоружным Нашарваном, решил убить его. Угадав намерение своего прежнего друга, Нашарван обращается к нему со словами: «Ты всегда был щедр, отдай мне твою шашку и докажи этим, что ты остался таким же». В душе Атымтая борьба: отдать оружие — подвергнуть себя опасности быть изрубленным собственным оружием, не удовлетворить просьбу противника — значит навсегда лишиться чести и быть в глазах Нашарвана скупым. Подумав, Атымтай отдает ему оружие со словами: «Помни, ты также должен доказать мне свою справедливость!» Получив оружие, Нашарван хотел было изрубить Атымтая, но, вспомнив напоминание о справедливости, изменяет свое решение. «И вместо того, чтобы умертвить бывшего» своего друга, он бросился к Атымтаю, крепко сжал его в своих объятиях. Само сердце подсказало друзьям, что они поддались искушению шайтана» — так заканчивается народная сказка4. Под Нашарваном легко угадывается Нуширван Справедливый — Хосров I Ануширван (букв. «бессмертный»), иранский царь из династии Сасанидов (531-579). В казахском народном произведении герой Фирдоуси Нуширван выступает символом справедливости. Прототипом Атымтая, воплощающего щедрость и добродушие, послужил герой арабских сказок «Тысяча и одна ночь» поэт доисламской эпохи (VI в.) Хатим ибн Абдаллах из племени тай (Хатим ат-Тайи).

Поэтическое повествование «Сам палуан» начинается так:

В далекие времена

В стране Туран

Был царем Нариман...

В ней жил силач-богатырь по имени Сам. Он отправляется в поход на поиски отца-богатыря. В Китайском царстве в Сама влюбляется царская дочь Малике. Удивленный и восхищенный силой Сама, проявленной в борьбе с врагами, царь соглашается на брак дочери с ним. После долгих богатых пиршеств богатырь возвращается в свою страну.

Как бы продолжением этого повествования является поэма «Супруга Сама — Малике», спетая известным народным акыном Кененом Азербаевым. В ней повествуется о том, что от супруги Сама — Малике в отсутствие отца рождается мальчик «с седыми волосами, неповоротливой головой, лбом выступом и глубоко посаженными огнесветящими глазами». Вестник, принесший Саму радостное известие о рождении сына, щедро одарен: он получает суюнши — много скота. Но ожидаемого пира не состоялось: Сам, увидев мальчика, испугался, считая его уродом, и велел свите умертвить младенца. Жалея мальчика, свита оставляет его в безлюдной степи, где сироту подбирает и выкармливает тигр. Однажды птица Самурук хватает его когтями и уносит к своим птенцам5.

Несомненно, сюжет этих стихотворных повествований взят из богатырской части «Шах-наме»: у систанского богатыря из рода Джамшида Сама долго не было детей, его жена рожает младенца с седыми волосами. Сам, усмотрев в этом злую волю Ахримана — божества зла, повелел бросить новорожденного на скалу в горах, где младенца подбирает вещая птица Симург и воспитывает вместе со своими птенцами. Симург нарекает мальчика Дастаном, что означает «обман, навет». Он вырос сильным и красивым, но с одним пороком — седыми волосами.

И вот родился мальчик в точный срок,

Как будто землю озарил восток.

Он солнцу был подобен красотою,

Но голова его была седою, —

поется в «Шах-наме»6.

Казахский сказитель по-своему передает эту историю, включая ряд подробностей, чисто национальных — типа «получил суюнши», т. е. награду за добрую весть, или фантастических — вроде «огнесветящие глаза», «вскармливал тигр». Такие вставки естественны в устной передаче произведения.

Сохранилось в казахском фольклоре и множество самостоятельных лиро-эпических поэм на восточные сюжеты, среди которых немало и дастанов-кисса по мотивам «Шах-наме». В одной из них — поэме «Ирангаип шах Габбас» — переплетаются элементы «Шах-наме», «Тысячи и одной ночи» и казахских волшебных сказок, в результате чего появилось интересное, занимательное по содержанию народное произведение7. В нем рассказывается, как у правителя шаха Габбаса в его отсутствие рождается сын. Ему дают имя Ирангаип. Сын вырастает и, преодолев много препятствий и опасностей, находит отца. Здесь нетрудно заметить влияние той части «Шах-наме», где повествуется о том, как во время одного из своих выездов на охоту богатырь Рустам влюбляется в царскую дочь, которая после его отъезда рожает сына.

В казахской поэме в отличие от «Шах-наме» много фантастических приключений. Если в «Шах-наме» при встрече отца с сыном между ними происходит троекратный поединок, в котором отец наносит сыну смертельную рану, и только после этого по подаренному матерью ониксу на руке богатырь узнает его, то в поэме «Ирангаип шах Габбас» более оптимистическая развязка. В поэме происходит сцена узнавания, отец и сын посылают свиту за матерью, и они встречаются.

Имя Рустем как символ преданности родной земле, самоотверженного служения народу, высоким целям, символ силы и человеческого достоинства встречается и в казахских героических поэмах и айтысах. Например, в эпосе «Алпамыс» в описании встречи богатыря с калмыцкими войсками есть такие строки:

Майданнан аққан қызыл қан

Сарқырап ақты судай боп.

Ол уақытта еш соғыс

Өткен емес мұндай боп.

Рүстем — Дастан бір майдан

Өткен екен сондай боп8.

В эпосе «Камбар-батыр» встречается сравнение:

Алатаудай айбаты,

Рүстем — Дастан форымды.

Ерегессең онымен

Құртады әбден сорыңды9.

Первая попытка перевести эпопею Фирдоуси «Шах-наме» на казахский язык была предпринята в 30-х гг. XIX в. известным поэтом Оразом моллой. В период с 1836 по 1870 г. Ораз молла выполнил три перевода «Шах-наме». Один из них хранится в рукописном фонде Центральной научной библиотеки АН Казахской ССР10.

В 80-х гг. XIX в. акын Сердалы осуществляет перевод нескольких частей «Шах-наме», который под названием «Кисса-и-Рустем» был опубликован в Казани в 1888 г. Жизнь и творчество акына Сердалы не изучены полностью. Судя по дошедшим до нас сведениям, он был одним из популярных в свое время акынов, создавших широко распространившиеся в народе кисса на восточные сюжеты.

На протяжении всего XIX в. интерес казахской общественности к «Шах-наме» не затухает. О герое поэмы упоминается в № 9 газеты «Дала уалаятының газеті» («Степная газета») от 26 февраля 1888 г. в связи с сообщением о найденном возле Самарканда при раскопках городе Афрасиабе. И как название древнего города в Средней Азии, и как имя легендарного царя туранских (тюркских) общин, боровшегося с иранскими шахами, Афрасиаб встречается в устных и письменных произведениях казахской литературы.

В 1901 г. в Казани был опубликован отрывок из «Шах-наме» в переложении Хасена моллы. В 1908-1912 гг. на казахском языке появилась «Кисса-и-Бахрам». Сейчас еще не установлены источники, по которым делались эти казахские переводы. Однако сами факты перевода на казахский язык и издания частей «Шах-наме», прослеженные в хронологической последовательности, отражают движение этого произведения в сфере духовной жизни казахского народа.

Абай Кунанбаев в начале своего творческого пути испытал влияние классической поэзии Востока. В одном из ранних, но широко известных стихотворений Абая читаем:

Шамси, Саади, Физули,

Хафиз, Навои, Сайхали,

Фирдоуси, — молодому поэту,

Великие, вы помогли! 11

Наряду с известными героями восточной литературы в стихотворениях Абая Кунанбаева встречается и имя одного из персонажей «Шах-наме» — Джамшида:

Как яхонт чистый, ты мила,

Ты блещешь мрамором чела,

И шея нежная — бела.

Кто создал брови — не пойму!

Пусть тот, кто был тобой пленен —

Как сам Джамшид, и Соломон,

Как Искандер всевластный... Он

Не дорог сердцу твоему!12

Образ Искандера из «Шах-наме» Фирдоуси вдохновил Абая на создание поэмы «Искандер».

Эпопея Фирдоуси издавна была известна в России. Вольная народная обработка сюжета из «Шах-наме» обнаруживается в древнерусском произведении «Сказание о некоем славном богатыре Уруслане Залазоревиче», появление которого исследователи относят к XVII в. Как утверждает профессор Н. Гудзий, это сказание передает часть «Шах-наме» совершенно по-своему, с изменениями. Впоследствии эта повесть превратилась в русскую сказку «Повесть о Еруслане Лазаревиче»13.

Один из главных героев «Шах-наме» — Рустам в древнерусской повести превращен в Уруслана или Еруслана, отец Рустама — Заль назван Залазаром, затем Лазарем, царь Кей-Кавус — Киркоусом, конь Рустама умный, блестящий Рахш превратился в Араша. Факт, что в основу этого сказания (сказки) положен сюжет из «Шах-наме», не вызывает сомнения, хотя в русской повести много новых эпизодов, персонажей, деталей. Если принять во внимание то, что первый европейский перевод «Шах-наме» появился в конце XVIII в. в Англии, причем было опубликовано только начало огромной эпопеи, в древнюю Русь это произведение, возможно, проникло через арабский или тюркский язык, на которые оно было переведено еще в XIII в.

На русский язык «Шах-наме» стали впервые переводить в начале XIX в. В 1815 г. в № 10 журнала «Вестник Европы» были опубликованы отрывки из поэмы, называвшиеся так: «Фирдуси. Сатира на Махмуда и отрывки из "Шах-наме"», а в № 23 за 1818 г. появилось продолжение — «Фирдуси. Отрывки из "Шах-наме" (эпизод о Бижане и Манеже)». В этом же году в журнале «Пантеон иностранной словесности» часть «Шах-наме» печаталась под названием «Последнее слово Косроэса, сказанное им сыну своему».

В 1844-1847 гг. В. А. Жуковский переложил на русский язык один из сюжетов «Шах-наме» с немецкого перевода, выполненного поэтом-романтиком, ученым, профессором истории и восточных литератур в Эрлангенском и Берлинском университетах Фридрихом Рюккертом. Он был опубликован в 1849 г. и назывался «Рустем и Зораб». Персидская повесть, заимствованная из царственной книги Ирана («Шах-наме») (Вольное подражание Рюккерту)»14. По утверждению И. С. Брагинского, вольный перевод В. А. Жуковского, сделанный белым стихом, был в течение почти целого века «главным источником знакомства русского читателя с "Шах- наме"»15.

По-разному сложилась литературная судьба «Шах-наме» в духовной жизни разных народов. Исследователи условно делят «Шах-наме» на три большие части: мифологическую, содержащую поэтическую обработку древних мифов; героическую, или богатырскую, повествующую о подвигах богатыря Рустама, и историческую, посвященную царствованию 28 царей из династии Сасанидов (226-651). Для одних народов наиболее привлекательной оказалась мифологическая часть, для других героическая, для третьих — историческая. Но всех одинаково притягивала к себе «Шах-наме» своей главной философской идеей — идеей вечной борьбы Добра и Зла, гуманистическим пафосом, призывом к единению сил против зла.

В «Шах-наме», состоящей из пятидесяти пяти тысяч бейтов (двустиший), дано поэтическое описание пятидесяти царствований, начиная от царей легендарных и кончая историческими личностями. В повествование включены самостоятельные поэмы героического или романтического плана. Таковы, например, «Рустам и Сухраб», «Сиявуш», входящие в повествование о царствовании Кей-Кавуса. Именно эти крупные по объему разделы вследствие своей художественной силы приобрели наибольшую популярность.

Сюжет «Рустам и Сухраб» оказался наиболее близким русской и казахской литературам. В образе Рустама автор воплотил свои представления об идеальном герое. Он — самый сильный и непобедимый богатырь, великан, наделенный необыкновенной, богатырской силой, огромным чувством собственного достоинства. Он сознает свою силу и мощь, свой долг охранять и защищать родную землю, родной народ. Именно Рустам, а не многочисленные властелины является главным героем «Шах-наме». Не случайно в поэме, где перед читателем (слушателем) проходит целая вереница разнохарактерных властелинов — шахов, лишь один Рустам удостоился шестиста долгих лет жизни. И именно близостью образа Рустама к народному идеалу можно объяснить то, что из всех многочисленных сюжетов «Шах-наме» наиболее популярен «Рустам и Сухраб».

Знаменателен самый выбор Жуковским для перевода этого сюжета из «Шах-наме», определяемый типологическим схождением литератур. «..Выбор автора или произведения как объекта для перевода, — пишет В. Жирмунский, — является ... свидетельством наличности определенных исторических установок и художественных вкусов и знаком, характеризующим данное литературное направление»16. Переводом одной из лучших в идейно-художественном отношении частей «Шах-наме» Фирдоуси В. А. Жуковский внес замечательный вклад в русскую литературу.

С вольного переложения В.А. Жуковского журналист, поэт и писатель Мухамеджан Сералин (1872-1929) осуществил перевод на казахский язык «Рустема и Сухраба», который напечатал в издававшемся в Троицке журнале «Айкап» в 1911-1915 гг. Этот перевод из «Шах-наме» считается одним из лучших дореволюционных переводов Фирдоуси на казахский язык17.

М. Сералин является также одним из первых казахских истолкователей творчества Фирдоуси. Свои переводы он снабдил комментариями, характеристикой жизни и творчества поэта, историей создания «Шах-наме», историей переводов ее на другие языки, в том числе на русский и казахский.

В предисловии к своему переводу М. Сералин пишет: «Предлагаемая читателям поэма «Рустем — Сохрап» — часть известной книги «Шах-наме», написанной на языке фарси. Немецкий поэт Рюккерт, взяв из «Шах-наме» поэму «Рустем — Сохрап», изложил ее по-немецки то в виде перевода, то в виде поэтического переложения... Русский поэт Жуковский в 1846-1847 годах переложил эту поэму стихами, то дополняя, то сокращая ее, то подгоняя под форму. По силе своей возможности я старался перевести ее на казахский язык, не отходя от формы, выработанной Жуковским... После распространения «Шах-наме» по всему миру она оказала огромное воздействие на поэтов... Если сейчас подумать о том, что гордо говорил Фирдоуси:

Мен өзімнің жырымнан,

Биік сарай салдырдым,

Жел, жаңбыр оған жетпестей,

Өлсем де тірі болармын,

Ақылы барлар оқырлық

Жыр толған кітап қалдырдым

Өмірде өшіп кетпестей, —

то все это полностью подтвердилось».

Приведенные выше стихи — вольный перевод таких строк из «Шах-наме»:

Я не умру вовек! Жить буду снова

Во всходах мной посеянного слова!

И тот, кто свет ума и веры чтит,

Мой величавый подвиг восхвалит18.

Поэма «Рустем и Зораб» Жуковского начинается с небольшого вступления:

Из книги царственной Ирана

Я повесть выпишу для вас

О подвигах Рустема и Зораба. (1)

Следуя казахской эпической традиции — начинать поэтическое сказание с обращения к слушателям, М. Сералин вставляет ряд стихов об иранских богатырях Рустеме и Сохрапе:

Ау, азаматтар, мырзалар,

Жыр жырлауға азырақ,

Сіздерден жауап сұраймын.

Шаһнамадан көшіріп,

Иран жұрттың ерлері

Рүстем, Сохрап жайынан

Жалықпай құлақ салыңыз

Аз ғана кеңес кұрайын.

Эти два текста — русский и казахский — в основном верно передают известное начало «Рустам и Сухраб» из «Шах-наме»:

Теперь я о Сухрабе и Рустаме

Вам расскажу правдивыми устами. (129)

Каждая из поэм «Шах-наме» начинается со вступления, содержащего либо похвалу разуму, либо восхваление человеческого знания, мудрости, либо воспевание благородства, справедливости, счастья, доброты, либо призыв к единению и т. д. Во вступительной части к «Рустаму и Сухрабу» говорится:

Счастлив, кто людям доброе несет,

Чье имя славой доброй процветает!

Здесь расскажу я про отца и сына,

Как в битву два вступили исполина.

Рассказ о них, омытый влагой глаз,

Печалью сердце наполняет в нас. (130)

Содержащуюся в поэме Фирдоуси похвалу разуму В.А. Жуковский сократил. Естественно, и в казахском переводе М. Сералина вступление выглядит кратким.

В «Рустеме и Зорабе» В.А. Жуковского передан пафос восточной поэмы и ее колорит, но вместе с тем она считается в определенной степени и его собственным произведением, ибо многое в ней изменено, творчески переработано: взяв за сюжетную основу историю Рустема из «Шах-наме», убившего на поле битвы своего сына Сухраба, Жуковский несколько изменил ее. Война между Ираном и Тураном, составляющая основу «Шах-наме», как бы остается в стороне, служит лишь фоном, а на передний план выступает описание поступков героев, движимых воинским честолюбием, жаждой славы.

В обращении к героической поэме Фирдоуси сказалось романтическое направление творчества В. Жуковского. Акцент здесь сделан на нравственных пороках, имеющих пагубные последствия и являющихся одним из источников людских страданий.

Напечатанный в 1849 г. перевод В.А. Жуковского состоит из десяти книг: «Рустем на охоте», «Зораб», «Хеджир и Гурдаферид», «Рустем и Кейкавус», «Пир в белом замке», «Зораб и Хеджир», «Рустем и Зораб», «Рустем и Зораб», «Рустем и Зораб», «Рустем и Зораб» (5000 строк). В.А. Жуковский произвольно изменил имена некоторых действующих лиц: Сухраб — в переводе Зораб, Гив — Геф, Забул — Самул, Тахмина — Темина; конь Рустама Рахш — у Жуковского Гром.

В поэме «Рустем и Зораб» значительно сокращены многие эпизоды, описания пиров, поединков, лирические сцены, монологи и диалоги героев, тексты всевозможных посланий, которые имеются в «Шах-наме». Можно предположить, что все это сделано для того, чтобы повествование было более динамичным.

Изменен и размер стиха: персидский мутакариб — на вольные ямбы. В результате прозаизации стиха, изменения манеры повествования как бы утрачивались торжественность и эпическая величавость рассказа о происходивших в далекие времена событиях, они «приближались», создавая впечатление, будто происходили, в недавнем прошлом:

Заря едва на небе занялася,

Когда Рустем, Ирана богатырь,

Проснулся, встав с постели, он сказал... (1)

Со всеми этими соответствиями оригиналу и отклонениями от него поэма «Рустем и Зораб» вошла в казахскую поэзию. При переводе «Рустема и Зораба» на казахский язык М. Сералин в основном сохранил идейно-эмоциональное звучание и смысл поэмы Жуковского. Но тем не менее это не адекватный перевод, а также вольное стихотворное переложение, выполненное традиционными казахскими восьмистишиями «кара өлең».

В начале поэмы описывается отправление Рустема на охоту в Туран, где он охотится на онагров — диких ослов, куланов (у Сералина — на кииков, то есть на серн), жарит мясо на костре и после обильной трапезы засыпает. Пока он спал, его боевой конь Рахш (у Жуковского — Гром, у Сералина — Куркуреук) пасся на лужайке. Туранцы, заметив коня, пытаются его поймать. После нескольких безуспешных попыток им наконец удается накинуть на шею коня аркан и отвести его в табун кобылиц. Проснувшись, Рустам кинулся на поиски своего коня. Следы приводят его в Саманган. В переводах сохранено точное название этой местности на границе Турана и Ирана, которая, судя по тексту произведения, находилась в те времена под властью Турана. Рустем гостеприимно принят саманганским шахом (у Жуковского — царем, у Сералина — ханом), устроившим в его честь большой пир. Богатырь настаивает на том, чтобы хан дал повеление разыскать коня.

У Жуковского:

Когда ж мой конь пропал,

Беда и Вам, и Самангану.

Мой меч прорубит мне

К нему широкую дорогу. (6-7)

У Сералина:

Шаһарын мен жұртыңа

Құтылмас бәле болармын

Атым кетсе жоғалып,

Саманғандай шаһарға

Қылышым берер жол салып.

В переводе, сделанном В. Державиным (БВЛ), эти строки из «Шах-наме» выглядят так:

... Но горе, если Рахш мой не найдется!

И слез, и крови много здесь прольется. (134)

Саманганский хан успокаивает Рустема, в груди богатыря гаснет гнев, и он надеется снова обрести коня. Ночью к Рустему приходит дочь хана красавица Темина.

В стиле классической восточной поэзии описывается пленительная красота героини. Перед отъездом Рустем оставляет Темине заветный талисман с камнем счастья ониксом у В. Жуковского и платок, расшитый золотом, — у М. Сералина: если родится дочь — пусть носит его, если сын — пусть хранит его. Не сказав никому ни слова, Рустем уезжает в Сабул.

У Жуковского:

Пора пришла — и у Темины

Родился сын, прекрасный,

Как месяц. Радостно и горестно его

Прижала к сердцу мать, и со слезами

Им любовалась, он был вылитый Рустем. (12)

У Сералина:

Күні жеткен шағында

Теминеден ұл туған,

Толған айдай балқыған,

Исі жұпар аңқыған.

Қуанышы мен қорқынышы

Араласқан анасы,

Баласын басып жүрекке

Шалқар көлдей шалқыған

Нағыз Рустем сипаты.

Из этих примеров видно, что М. Сералин в основном придерживался текста Жуковского, но переводил его свободно, добавляя казахские фразеологизмы, сравнения вроде «толған айдай балқыған» (полнолунная), «исі жұпар аңқыған» (благоухание), «көлдей шалқыған» (как разлившееся озеро).

В переводе М. Сералина широко использованы богатства казахского языка. Стремясь сохранить колорит эпоса и вместе с тем приблизить его к эстетическим представлениям своих читателей, М. Сералин употребляет эпитеты, сравнения, метафоры, характерные для фольклора. Сын Темины Зораб вырастает богатырем. Однажды он спрашивает у матери об отце.

Узнав правду и получив платок, оставленный для него Рустемом, герой готовит войско, чтобы пойти войной на Иран, свергнуть Кей-Кавуса и взять престол для отца. Зораб подбирает для себя могучего коня. Выбор героем коня в эпических сказаниях многих народов связан с показом необыкновенной силы героя. Ни один конь не выдерживает железной руки Зораба, пока не появляется чудо-конь, потомок Рахша (Куркуреука), коня богатыря Рустема.

Правитель Турана Афрасиаб рад, что Зораб с войском идет против отца, и отправляет к нему богатый караван с письмом, где обещает щедрое вознаграждение в случае победы над Ираном. Афрасиаб хочет избавиться и от Рустема, и от Зораба. Начинается поход Зораба в Иран. На границе, в Белой крепости, войска вступают в бой. Защитник крепости Хеджир попадает в плен к туранцам. В мыслях Зораба — встреча с отцом — Рустемом, а в душе пылает любовь к красавице Гурдаферид, которую он заметил на поле боя. На описании завоевания войсками Зораба Белой крепости перевод М. Сералина обрывается.

В переводе М. Сералина 1000 строк. В последнем номере журнала «Айкап», где была напечатана поэма «Рустем — Зораб», сообщалось: «Продолжение следует». К сожалению, в 1915 г. журнал был закрыт из-за недостатка материальных средств. Можно полагать, что М. Сералин довел свой перевод до конца, хотя до сих пор не удалось обнаружить недостающие его части.

В казахском фольклоре самым любимым и вдохновенно воспеваемым является образ богатыря. Поэтому образы Рустема и его сына Зораба, их мужество, смелость с особой любовью и вдохновением переданы в казахском переводе поэмы.

Рустем — могучий богатырь, благородный, влиятельный. Боятся его и встречают почестями соседние племена, стараются унять его гнев. Саманганский правитель устраивает в его честь пир. Особенно ярко обрисован облик Рустема устами дочери хана красавицы Темины: У Жуковского:

О храбрости твоей великой,

О том, как не страшишься ты

Ни льва, ни тигра, ни слона,

Ни крокодила, как всего

Ирана ты надежная твердыня,

Как весь Туран дрожит перед тобою.

Как на туранскую ты землю

Ночной порою выезжаешь

На боевом своем коне

И, обскакав ее и вдоль, и поперек,

Без страха спишь один и как никто

Не смеет сон глубокий твой нарушить... (9)

У Сералина:

Арыстан мен жолбарыс

Айдахар мен пілдерге

Шошынбай жалғыз барғаның,

Ирандайын жұртыңа

Көп тиеді жәрдемің

Қаһарыңмен тітірентіп,

Сәулеті көп Тұранды.

Жүрген жерің Тұранға

Бейне қара борандай.

Тұранға салдың тұманды,

Сендей болып батырым,

Тумағы ердің күмәнды.

Как видно из сравнения этих отрывков, в казахском переводе «Рустема и Зораба» Рустем выглядит героичнее, выразительнее.

С большой любовью переведены М. Сералиным части, посвященные рождению, детству и юности Зораба.

У Жуковского:

Трех лет скакал отважно на коне,

Шести лет был могуч, как лев,

Когда ж ему двенадцать лет свершилось,

Никто не мог с ним сладить; ростом был

Он великан, и все блистало... (13)

У Сералина:

Бір айда жылдық болады

Үш жасына келгенде

Атқа шалқап құламай

Алты жаста арыстан

Он екіге келгенде

Шақ келмейді алысқан.

Замена сравнения «могуч, как лев» в русском тексте на «алты жаста арыстан» в казахском сочетается с удачно найденной рифмой: «он екіге келгенде, шак келмейді алысқан».

Если в поэме Жуковского поиски Зорабом отца почти не мотивированы, то в переводе Сералина богатырем овладевает желание найти отца, чтобы быть помощником в его борьбе с врагами. Вводится Сералиным беседа матери с сыном, из которой у Зораба сложилось представление об отце, как о человеке необыкновенной храбрости, он полон решимости найти и сделать его шахом Ирана, ибо, как он думает, шах Кей-Кавус — враг Турана, и только его отец, став правителем Ирана, сможет установить мир между Ираном и Тураном.

В переводе М. Сералина много места отводится описанию взаимоотношений Зораба и Афрасиаба.

Переводчик стремится к тому, чтобы используемые им языковые, образные средства отвечали общей поэтике восточной поэмы, не выходили за ее рамки. В этом можно убедиться, читая, например, характеристику образа Темины:

Саманғанның ханының

Жалғыз қызы Темина,

Қарсы алдында жүр еді

Алтын, күміс, үкілі,

Үстіне киіп асылды.

Соңынан ерткен күңі бар,

Хор қызындай нұры бар,

Келбетіне тең келмес,

Иранбақта перілер.

Бет ажарын қарасаң,

Гүл бәйшешек қызыл гүл

Нағылып оған тең келер.

Қалың кірпік астында

Көлеңкеде нұр көзі

Жақұттай екі ерін.

Құлып болып аузына

Шығармай тұр сырлы сөз.

Художественные средства, которыми пользовался казахский переводчик при характеристике Темины, в основном совпадают с авторскими. Темина, дочь шаха Саманхана («жалғыз қызы» — единственная дочь, добавляет Сералин), является ночью к ложу Рустема в сопровождении рабыни. «За ней вошла прекрасная луна; как солнце дня, светла была она» передается у Сералина так: «Хор қызындай нұры бар», «келбетіне тең келмес, Иранбакта перілер». В восточной поэзии пери — это прекрасная дева неземной красоты. К этому сравнению М. Сералин добавляет «Иранбақта» — «в Ирансаду» — такое указание на «местонахождение» пери часто встречается в казахских поэмах на восточные сюжеты.

Характерны выразительные детали в описании красоты девушки: «пылали розы юного лица» — у Сералина «бет ажарын қарасаң гүл бәйшешек қызыл гүл», «два лука — брови» — в казахском переводе «қалың кірпік астында, көлеңкеде нұр көзі («под тенью густых ресниц выразительные глаза»), «рубином перлы прикрывала» — «жакуттай екі ерін құлып болып аузына шығармай тұр сырлы сөз» («губы, как перлы, замком закрывая рот, не дают высказать слова»), «ушные мочки, словно день, блистали, в них серьги драгоценные играли» — «алтын, күміс, үкілі, үстіне киіп асылды» («оделась в драгоценности, в золото, серебро, в перья»).

В переводах М. Сералина немало слабых в ритмико-метрическом и художественно-выразительном отношениях мест. Однако в целом этот первый из «Шах-наме» перевод на казахский язык явился, бесспорно, событием огромной общественной значимости в культуре и литературе казахского народа. Труд М. Сералина был высоко оценен М. Ауэзовым, С. Мукановым, М. Каратаевым, А. Тажибаевым, С. Талжановым. Б. Кенжебаев считал его «и большим подвигом, и огромной работой исторического и культурного значения»19.

В то время, когда М. Сералин переводил «Шах-наме», одним из главных направлений деятельности казахской интеллигенции было просветительство. В своих публицистических статьях М. Сералин настойчиво пропагандирует мысль о необходимости изучения бесценных произведений, созданных поэтами и писателями разных народов. Этой проблеме посвящена его статья «Рустем и Сохрап», в которой было ясно выражено отношение писателя к гениальному творению Фирдоуси. Своим переводом поэмы «Рустем и Зораб», статьями писатель-демократ М. Сералин внес значительный вклад в дело освоения классической поэзии Востока.

Один из важнейших этапов изучения жизни и творчества Фирдоуси и его знаменитой книги «Шах-наме» был связан с культурными преобразованиями в нашей стране. Уже в первые годы установления Советской власти в стране в Петрограде по инициативе А.М. Горького и при поддержке В.И. Ленина было организовано издательство «Всемирная литература». В серии «Литература Востока» этим издательством в 1918-1919 гг. выпускаются отдельные части «Шах-наме» в русских переводах. С тех пор великий поэт-гуманист Фирдоуси обрел в советской стране как бы вторую Родину. В 1934 г. во время подготовки к 1000-летнему юбилею издательством «Асаdemiа» были изданы переводы М.Л. Лозинского непосредственно с персидского, а в послевоенные годы в Москве и Душанбе несколько раз печатались переводы С.И. Липкина и В.В. Державина. В их переводах вошла «Шах-наме» и в Библиотеку всемирной литературы, составив полновесный том. Полный перевод поэмы осуществлен Ц. Бану.

1000-летие со дня рождения Фирдоуси, которое широко отмечалось в нашей стране, положило начало научному осмыслению и изучению жизни и творений великого поэта Востока, упорядочению принципов переводов его произведений на языки народов нашей страны. Масштаб и глубина работы по изучению жизни и творчества Фирдоуси в нашей стране настолько поразили деятеля современной иранской культуры профессора Саида Нафиси, что он писал по этому поводу: «Он повсюду — этот певец Ирана. Всюду, где Гомер, Вергилий, Шекспир, Мольер, Данте, Сервантес, Шиллер и Лермонтов,— всюду он рядом с ними. Тысячу лет назад, оставаясь в своем деревенском углу, в окрестностях Туса, он направился на завоевание мира. Но среди всех стран, через которые он прошел, в ряду горячих встреч, которые ему были оказаны, есть страна, где он был понят лучше, чем где-либо, почти так же хорошо, как на своей родине... Кто лучше русского уловит это состояние спокойного блаженства, это великолепие отречений, эту тишину мучений и захватывающую гиперболичность, присущую гению таких поэтов, как Рудаки, Дакики, Фирдоуси...»20.

Празднование 1000-летия со дня рождения Фирдоуси способствовало углублению интереса казахской литературной общественности к великому поэту. На страницах республиканской литературной газеты «Қазак әдебиеті» («Казахская литература») и в литературном журнале «Әдебиет майданы» («Литературный фронт») стали печататься статьи о предстоящем праздновании и о жизни и творчестве Фирдоуси21.

Для проведения юбилея была создана специальная правительственная комиссия во главе с комиссаром народного просвещения республики Т. Жургеневым. 1000-летний юбилей Фирдоуси в Казахстане решили ознаменовать новым переводом «Шах-наме» на казахский язык. Выполнить эту сложную задачу мог человек, свободно владеющий восточными языками, хорошо знающий восточную литературу, культуру, способный донести до казахского читателя все идейно-образное богатство оригинала.

Комиссия решила обратиться к известному тогда поэту Турмагамбету Изтлеуову с предложением взяться за это благородное дело. Выбор этот был не случаен. Турмагамбет Изтлеуов (1882-1939) — один из тех поэтов, которые своим творчеством внесли немало в дело взаимного сближения и духовного обогащения народов.

«Одним из неоспоримых доказательств благотворного влияния классической литературы Востока на формирование и развитие дореволюционной казахской письменной литературы является творчество Турмагамбета Изтлеуова. Место и значение Т. Изтлеуова в казахской литературе определяется прежде всего тем, что он был в ней именно носителем восточной культуры, убежденным пропагандистом и переводчиком лучших литературных образцов, интерпретатором тем, сюжетов и мотивов персидских, арабских и чагатайских источников... В лице Т. Изтлеуова своеобразно соединились поэт-письменник, осваивавший опыт классической литературы Востока, и акын-импровизатор, воспитанный в лучших традициях казахской народной поэзии»22.

С юношеских лет пристрастившийся к поэзии, Т. Изтлеуов жадно читал все, что было ему доступно из «Шах-наме» Фирдоуси, поэм Низами, Джами, Навои, из лучших стихов Саади и Хафиза, четверостиший Хайяма, сочинений Бируни, Ибн-Сины, Бабура. В 1905 г. молодой Т. Изтлеуов возвратился в родной аул с желанием стать полезным народу и вступил на путь просветительской деятельности, которой занимался двадцать лет. Обучая детей бедняков грамоте, Турмагамбет стремился познакомить их и с богатой литературой Востока.

Восточная тематика составляет значительную часть в художественном творчестве Т. Изтлеуова. Он писал стихи, басни, поэмы на сюжеты из «Шах-наме», «Тысячи и одной ночи». Его дореволюционным произведениям «Дехкан Марди», «Мудрый старик», «Пленная девушка», «Рауабану», «Ашкабус», «Мудрый Лукпан» свойственно глубокое проникновение в тайны человеческой души, стремление к правде. По характеру это были по большей части стихотворные и прозаические произведения в строго восточном стиле, с традиционным любовным содержанием. Восточная классика была одним из важных литературных источников творчества Т. Изтлеуова. О своем увлечении восточной поэзией сам Изтлеуов писал так:

И ночи, и дни упорно искал

Я мудрости старых восточных книг.

Дастаны из них я извлекал,

Не только души это крик...23

К переводу «Шах-наме» на казахский язык Т. Изтлеуов приступил, имея за плечами большую творческую жизнь. Его знали как поэта, пламенной песней отозвавшегося на вооруженное восстание казахов в 1916 г., события Октябрьских дней. Встречавшийся с Т. Изтлеуовым в период создания им поэмы «Рустем — Дастан» К. Алтайский писал: «В его лице я впервые встретил акына нового типа: он не только импровизировал песни, аккомпанируя себе на домбре, но и трудился над текстом с пером в руке. Оказалось, он не один год трудится над переложением на казахский язык «Шах-наме» Фирдоуси, причем не просто переводит, а творчески перерабатывает это классическое произведение, создавая новую, в сущности, самостоятельную поэму, заимствуя только образ героя Рустема. Уже тогда друзья Турмагамбета и ценители его поэзии хлопотали об издании этого удивительного произведения»24.

В 1936 г. Т. Изтлеуов завершил работу над переводом «Шах-наме», состоявшим из 40 тысяч строк: первая часть — «Жамшид-наме» — содержит 12 тысяч строк, вторая (основная) часть — «Рустем — Дастан» — 24 тысячи, третья часть — «Дараб-наме» — 4 тысячи. Труд поэта был принят комиссией, высоко оценившей качество перевода и рекомендовавшей его к печати. Однако в 1939 г. поэта не стало, труды его на некоторое время были преданы забвению, и лишь в 1961 г. была впервые издана вторая часть перевода «Рустем — Дастан». «Жамшид-наме» и «Дараб-наме» все еще хранятся в рукописном фонде Института литературы и искусства Академии наук Казахской ССР.

В предисловии к «Рустему — Дастану» Т. Изтлеуова М. Ауэзов определил характер и особенности этого произведения: «Этот труд мы должны рассматривать не как перевод, сделанный непосредственно с «Шах-наме» Фирдоуси, а как казахский вариант дастана о Рустеме, воспетый в стихах самим народным акыном Турмагамбетом по примеру Фирдоуси»25. «К литературному подвигу надо отнести и книгу Турмагамбета Изтлеуова «Рустем — Дастан», являющуюся свободным изложением на казахском языке классического творения Фирдоуси «Шах-наме», — пишет М. Каратаев26.

После выхода в свет «Рустема — Дастана» Т. Изтлеуова появился ряд статей и исследований, в которых авторы придерживались этих оценок и определения характера своеобразного произведения поэта27.

В «Рустеме — Дастане» Т. Изтлеуова чувствуется связь с широко распространенным у казахов жанром эпоса, переплетение разных художественных традиций восточных народов.

Поскольку не сохранились те источники, на которые опирался Т. Изтлеуов при создании своей поэмы «Рустем — Дастан», и не представляется возможным сличить ее с вариантами на арабском, персидском и староузбекском языках, которыми Т. Изтлеуов владел в совершенстве, мы взяли для сравнения перевод «Шах-наме», представленный в БВЛ (т. 24), как один из наиболее близких к оригиналу. Сопоставление этого издания поэмы с «Рустемом — Дастаном» — самобытным произведением, ставшим достоянием культуры казахского народа, позволит обнаружить своеобразие в передаче идей, событий, в трактовке поступков героев, их характеров, выявить художественные средства, которыми пользовался переводчик и истоки которых следует искать в национальной традиции, развивавшейся в тесной связи с восточными литературами. Некоторые особенности «Рустема — Дастана» Т. Изтлеуова определяются особенностями эпохи 30-х гг. XX в., когда создавалось это произведение.

Рассмотрение поэмы «Рустем — Дастан» в аспекте синтеза в ней элементов разных поэтических культур может раскрыть перед нами картину их переплетений и взаимодействий при создании художественного произведения. Попытаемся в самых общих чертах разобраться в том, что сохранено из «Шах-наме» Фирдоуси в «Рустеме — Дастане» Т. Изтлеуова, а что составляет его своеобразие, что отличает его от восточной поэмы.

Т. Изтлеуов сумел передать основную идейно-художественную ценность «Шах-наме», которая состоит в живом, ярком изображении борьбы добра и зла, воплощенном в конкретных персонажах, противостоящих друг другу.

Можно отметить полное соответствие идейно-художественной концепции поэмы Фирдоуси и «Рустема — Дастана», выраженной в гуманистических общечеловеческих идеях, оптимистическом, патриотическом духе, свойственном обоим произведениям, в трактовке художественных образов, построении сюжетов, в последовательности описываемых событий, в стиле повествования и использованных художественных средствах. Если попытаться мысленно взвесить все соответствия и несоответствия оригинала и перевода, то чашу весов, безусловно, перетянут соответствия.

В «Рустеме — Дастане» излагается богатырская, или героическая, как принято называть ее, часть «Шах-наме». Она начинается со сказания о Зале, сыне Сама, и его возлюбленной Рудабе.

У богатыря Сама, правителя Систана (области на востоке Ирана), долго не было детей. Витязь томится тоскою по сыну. Наконец его любимая жена родила мальчика с седой головой:

Он солнцу был подобен красотою,

Но голова его была седою.

Лицом прекрасен, полон благодати,

Уродства никакого у дитяти,

Один порок: седая голова.

Твоя, о славный, участь такова! (53-54)

— поется в «Шах-наме». Увидев седоглавое дитя, помрачнел витязь, душу его охватила тревога («ужалена душа змеею черной»), он велит увезти его на чужбину. Оставленного в глухой теснине ребенка находит птица Симург и уносит в свое гнездо на утесе, к птенцам, которые

... мальчика седого пожалели,

Познав любовь, им чуждую доселе.

Так время шло, в гнезде ребенок рос,

И только птиц он видел да утес.

Стал мальчик мужем, похвалы достойным,

На воле вырос кипарисом стройным. (55)

В описание этого события Т. Изтлеуов ввел немало и от себя. В его поэме младенец не только седовласый, но и урод:

Қара емес, қардай аппақ шыққан шашы,

Сап-сары, салпы ерін, жік-жік басы,

Әрмән көз, бермен маңдай, бірақ оның

Көзінің жанған шамдай шұғыласы. (11)

Волосы не черные, а белые, как снег,

Иссиня-желтый лоб,

Глубоко посажены глаза, вислогуб,

Но светят зрачки, словно лучи28.

Подстрочный пер.

Показателен такой момент. В «Шах-наме» о рождении мальчика с седой головой сообщает отцу кормилица, а в поэме «Рустем — Дастан» это представлено несколько иначе: когда родился сын, Сам охотился на куланов, специальный гонец сообщает ему о рождении сына и получает за хорошую весть «суюнши» (чисто казахская деталь). Охота продолжается еще шесть месяцев. По приезде отец изъявляет желание видеть сына, которого ему приносит мать. Изтлеуов вводит отсутствующий в «Шах-наме» диалог между Самом и его женой.

Далее события «Рустема — Дастана» развертываются в такой же последовательности, что и в «Шах-наме», с той лишь разницей, что в казахской поэме подробно, с налетом фантастики описывается жизнь юноши в птичьей среде.

Чтобы сделать сюжет более занимательным, Т. Изтлеуов ввел в повествование много новых деталей, даже целых эпизодов. Так, в поэме рассказывается о купцах, которые отправились торговать в Рум, о кораблекрушении, о спасении купцов, о нахождении ими гнезда птицы Самурук (Симург), откуда подросток Дастан кидает им изумруды. Часть их возвратившиеся купцы дарят Саму, и тот чувствует в них запах сына.

Так же подробно описывается расставание птицы-матери с приемышем-сыном. Как и в оригинале, в «Рустеме — Дастане» сохранилась поэтическая деталь: при расставании Самурук дает Дастану свое перо, которое призвано помочь ему в беде: «в огонь ты брось мое перо тотчас же, — увидишь от меня добро тотчас же» (58). Правда, в поэме казахского автора птица дает Дастану не перо, а перья: «шақыр, — деп, — мені ұмытпай, түтеттіріп, түгінен бір уыс қып беріп койды» (29).

Излюбленный мотив почти всех народов — птица счастья, как судьба, парит над героем, охраняет его от враждебных сил, помогает ему в минуты опасности. В эту часть эпопеи Т. Изтлеуов вводит от себя описание странного птичьего поведения Дастана среди людей, подчеркивая мысль о том, что человеческая теплота, бережное отношение привели Дастана в нормальное человеческое состояние. В среде людей, как описывает Т. Изтлеуов, юноша Дастан силен, храбр, самостоятелен, решителен, красноречив, богат знаниями:

Қайтадан «Зал-зер» деп атып қойып,

Атына алтыннан мөр берді ойып.

Халықтан Сам палуан бата алды

Той қылып тамашалы көп мал сойып.

Болған соң тілге шешен, білімге бай

Бас уәзір етіп Залды, өзіне сай

Билігін Мәнушаһар беріп қойды

Қылған соң жұмысының бәрін де жай. (31)

Назван сын Зал-зер,

Имя золотом в печать, устроен пир,

Ушло много скота на той.

Силача Сама благословлял народ.

Так как был оратор да умен,

Назначил Заля главным визирем.

Умел он все дела наладить —

Власть Манушахар отдал ему.

Подстрочный пер.

В основном такое описание соответствует оригиналу, но здесь нетрудно уловить расхождение в деталях: к имени Зал (по-персидски «седовласый») автор добавляет слово зер «золото»; к устроенному Самом в честь сына пиру — тою пожертвовано много скота — обязательный атрибут казахского празднества. В первоисточнике иначе:

Погнали барабанщики слонов,

Взметнулась пыль до самых облаков.

Звон золотых звонков и голос трубный,

Индийские им подпевают бубны... (60)

Заль поставлен во главе войск властвовавшего свыше столетия в Иране шаха Манушахара. Для налаживания отношений царства Манушахара с соседней страной Заль приезжает в Кабул. Здесь он влюбляется в красавицу Рудабу — единственную дочь царя. Бросается в глаза разница в описании красоты Рудабы в «Рустеме — Дастане» и в «Шах-наме». Свойственная оригиналу красочность, символичность, таинственность, нежность, притягательная сила женской красоты в описании героини, которые с необыкновенным мастерством переданы Фирдоуси, у казахского поэта несколько ослаблены. Это объясняется, очевидно, тем, что свойственные восточной поэзии художественные атрибуты, символы, метафоры, сравнения были во многом непривычны для художественного сознания новой среды, новых слушателей — казахов, которым адресована поэма. Возможно, поэтому автор старался приблизить восточную красавицу Рудабу к традиционным казахским красавицам.

В «Шах-наме» Заль узнает о Рудабе со слов одного из богатырей свиты:

Есть дева за завесой у царя,

Лицо ее сияет, как заря;

Слоновой кости уподоблю тело,

С платаном стан ее сравню я смело;

Чернее мускуса — арканы кос,

Запястий кольца — завитки волос;

Цветы граната — две ее ланиты,

К плодам фаната груди приравни ты!

Сравню глаза с нарциссами в цвету,

Ресницам ворон отдал черноту;

Напоминают брови лук таразский,

Слегка покрытый мускусною краской;

То — мира ненаглядная весна,

Певучая, нарядная весна! (66)

В поэме же «Рустем — Дастан» Заль впервые видит Рудабу в поле, куда она со своей свитой (свыше двухсот девушек) вышла на прогулку. Рудаба здесь выглядит так:

— Ханшамыз Рудаба — мынау тұрған

Қараса, түр-сипаты пішкен нұрдан. (43)

— Ханша наша Рудаба, смотри:

Создана она из света.

Подстрочный пер.

«Үстінен алып қойды алтын тонды» («сняли с нее золотую шубу»), «қызарып жүзі алмадай тұрған пісіп» («покраснела, словно спелое яблоко»).

Свита наткнулась на тигра; испуганных девушек встречают богатыри во главе с Залем, который убивает тигра, а шкуру преподносит красавице Рудабе.

Эта сцена введена Т. Изтлеуовым для усиления характеристики Заля, для выделения его из среды остальных богатырей и для своеобразной мотивировки того, что не только внешностью, но и храбростью, спасением жизни красавицы завоевал Заль любовь Рудабы. Заль говорит Рудабе:

Бойым балқып барады

Көрген соң күндей түсінді...

Аққуындай айдынның

Қанатты қаға ұш енді. (44)

Страсть овладела мной,

Как увидел тебя, солнцеликая.

Как лебедь на просторе,

Лети высоко ввысь.

Подстрочный пер.

В словах Рудабы выражены глубокая любовь к богатырю и тревога за будущее.

Құрбым, жаным, құрбанмын,

Әрқашан сенің жолыңа.

Көрінбей кетіп осыдан,

Қайғының салма торына.

Сен лашын, мен аққу

Қалма, қамдан қорына. (44)

Сверстник мой, моя душа,

Я — жертва на твоем пути.

Не являясь более,

Не оставляй в сетях горя,

Ты — сокол, я — лебедь,

Готовь себя ввысь.

Подстрочный пер.

Они переданы в стиле казахских народных песен и поэм, где такие антитезы и метафоры часто встречаются.

Любовь, советы служанок, многочисленные послания правителей двух сторон по поводу женитьбы Заля на Рудабе, которые подробно описаны Фирдоуси, сокращены Т. Изтлеуовым и помещены в одной большой главе, названной «Залдың Кабулге елшілікке барғаны» («Посольство Заля к Кабулу»). У Фирдоуси любовь Заля и Рудабы служит как бы средством примирения. В поэме Т. Изтлеуова сохранен этот подтекст, но ряд подробностей, показывающих отношение различных людей, начиная от правителей, их семей и кончая служанками, к любви Заля и Рудабы, пропущен казахским поэтом. Он счел нужным передать лишь наиболее существенный момент: мотивы несогласия Манучехра (Манушахара), а затем его согласия на брак Заля и Рудабы. Только просьба богатыря Сама, с которым считался Манучехр, находчивость Синдухт — матери Рудабы, мудрость и знания Дастана, разгадавшего тайну вопросов-испытаний мобедов, смягчают Манучехра, и он дает согласие на брак.

Т. Изтлеуов по-своему аранжирует этот момент. В его поэме судьбу влюбленных героев решает письмо, составленное по просьбе Манучехра отцу Рудабы, правителю Кабула царю Михрабу, где тот пишет о тщете всего земного, кроме добра и мира между людьми и странами.

В казахском варианте этого сюжета из «Шах-наме» Манучехр (Манушахар) — носитель многих добродетелей, хранитель покоя Ирана. В правлении своем он опирается на богатырей, особенно на Сама — правителя восточной части Ирана — Систана. В письме к Михрабу он призывает его к миру, к согласию выдать дочь за его богатыря Заля:

... Табылса сол туралы сізден кеңдік

Болмас ед татулықта тіпті кемдік

Махаббат бір-біреуге байласқан соң

Етер деп үміткерміз оған да ерлік.

Сөзі бар Кеямұрыстың айтқан жаңа,

Төртеудің болмаса егер аузы ала,

Болғанмен қайратты жау қайрап тісін

Келе алмас кек алам деп көзін сала. (56)

... Если бы было Ваше благоволение,

Не было бы препятствий к согласию.

Раз появилась обоюдная любовь,

Окажите милость — мы в надежде.

К тому же есть слова Каюмарса:

Если четверо в согласии,

Хоть силен враг, оскалит зубы,

Не осмелится напасть.

Подстрочный пер.

Как у Фирдоуси, так и у Т. Изтлеуова вся симпатия — на стороне богатырей. Именно они охраняют покой своей страны. При нападении врагов правители прежде всего обращаются к ним.

Вслед за автором «Шах-наме» Т. Изтлеуов описывает столкновения между войсками Манучехра (Манушахара) и туранскими войсками во главе с богатырем Афрасиабом, в которых отличились богатыри Сам и его сын Заль — Дастан. Описанием их героизма как бы обосновывается «наследственное богатырство», которому суждено стоять на защите Родины — Ирана. Оба автора — Фирдоуси и Т. Изтлеуов — с любовью изображают их потомка — сына Дастана — Рустама, в казахском варианте названного Рустемом. Произвольное название казахского варианта «Рустем — Дастан» как раз и связано с тем, что в нем рассказывается, в основном, о Рустеме — сыне Дастана. Слово дастан в казахском языке имеет и значение «повествование, поэма». Поэтому «Рустем — Дастан» порой воспринимается казахами и как повествование о Рустеме.

Рустам — би-растам «спасение» — имя будущего богатыря, данное ему матерью — Рудабой при трудном его появлении на свет. Рождение Рустема, его детство, возмужание, участие вместе с отцом в боях с врагами, любовь его к Тахмине, дочери Саманганского (туранского) правителя, пир по случаю женитьбы, трагическая судьба сына Сухраба, убитого отцом, многочисленные походы и сражения с врагами, одержанные победы в трудных боях, сложные взаимоотношения с властителями и соседними странами, спасение шахского трона, олицетворяющего для героя Родину — Иран, смерть Рустема от руки вероломного младшего брата от другой матери — обо всем этом Т. Изтлеуов поэтически рассказывает в той же последовательности и с теми же подробностями, что и в оригинале.